Чтение онлайн

Комок подкатил к горлу Мари; она проглотила его и отвела глаза.

– Я этого не почувствовала. Его отношение ко мне вряд ли можно назвать нежным.

– Он все объяснит вам, – твердо сказала Ашиана. – Думаю, у него это получится лучше, чем получается у меня. Он хотел видеть вас.

Мари с удивлением посмотрела на принцессу:

– Лорд Саксон сказал, что он без сознания.

– Вечером он очнулся, совсем ненадолго. Он был очень слаб, но первое слово, произнесенное им, было «Мари». Он думает о вас...

– Ашиана, пожалуйста, не надо. Я не верю в это и не поверю никогда. Мне не о чем разговоривать с ним. Я не хочу его видеть. Не хочу.

– Но вы должны хотя бы выслушать его. – Ашиана, по-видимому, была так же упряма, как ее муж. – Он знал, что вы не захотите видеть его, поэтому упомянул о каком-то письме, спрашивал, прочли ли вы его.

Мари смотрела на нее не мигая, только сейчас вспомнив про письмо, которое Макс вручил ей перед своим отъездом.

– Я... нет... У меня его нет. Я оставила его...

Она замолчала, сообразив вдруг, что не может сказать принцессе о загородном доме, предназначенном ей в подарок. Она, конечно, зла на Макса, но незачем портить рождественский сюрприз лорда Саксона.

– Ну... там... где мы жили. Ашиана тряхнула головой.

– Да ладно, Мари, я все знаю. Саксон сегодня пытался изложить мне все события, не упоминая о коттедже, но у него не сходились концы с концами. Тем более в отношении Никобара. Сейчас нам не до рождественских сюрпризов, у нас есть дела поважнее. – Она улыбнулась. – Но все равно, спасибо, что подумали обо мне. Ведь на вас столько всего навалилось.

Мари пожала плечами, глядя в пол, не отвечая Ашиане. Она думала.

Думала о том, что эта семья оказалась совсем другой, не такой, какая рисовалась ей. Эти люди не были ни жестокими, ни коварными. Они готовят друг другу рождественские подарки, они встают по ночам к своему ребенку...

Они пытаются утешить постороннего человека, что плачет один в своей спальне.

'Нет, д'Авенанты решительно не укладывались в ее схему.

А один из основополагающих научных принципов гласил, что если теория не подтверждается фактами, то ее следует пересмотреть.

Или отвергнуть.

Но если д'Авенанты в самом деле так добры, так сердечны, то почему же Макс оказался таким подлецом?

Или он тот самый урод, который, как утверждают, найдется в любой, даже в самой добропорядочной семье?

Она подняла глаза, пытаясь вспомнить, о чем они говорили.

– Да... хорошо... Ах, письмо... Оно должно быть там, в доме. Я как-то не подумала захватить его. Тогда я думала только...

Она опять не договорила.

Думала о Максе. Она чуть было не произнесла это вслух. Но ей не было нужды договаривать. По лицу Ашианы было видно, что она и так все поняла.

– Письмо ничего не изменит, – твердо сказала Мари. – Что бы он ни написал, я все равно не поверю в искренность его чувств. Даже если все сказанное вами правда и у него были причины на то, чтобы похитить меня, он не должен был... он не смел...

Она покраснела и отвела глаза.

После долгого молчания Ашиана заговорила, мягко и осторожно.

– Он хочет видеть вас, Мари. Я думаю, вы должны выслушать его. Должны ради одной простой истины. Я тоже долго шла к ней и много страдала. – Она погладила головку дочери. – Но я поняла, что злость и ненависть бесплодны. Эти чувства ранят человека, который питает их, они коверкают душу. Если искать объект для своей ненависти, то всегда найдешь его. Ведь жизнь несовершенна, люди совершают ошибки...

Ее голос, набрав силу и уверенность, звучал воистину по-королевски.

– Лишь научившись прощать, искать в жизни хорошее, научившись любить, человек может обрести свое счастье.

Мари закрыла глаза. Счастье. Это слово обожгло ее. Разве будет она когда-нибудь счастлива? Она не заслуживает счастья.

И Вероника никогда больше не узнает его.

Она открыла глаза, собираясь сказать решительное «нет» но воспоминание о Веронике принесло с собой один вопрос, который она хотела бы задать Максу.

Только он мог ответить на него.

– Хорошо, – тихо сказала она, уже обмирая от предстоящей встречи. – Я зайду к нему утром.

Из всех мучительнейших дней, прожитых им в этой комнате, этот должен был стать самым страшным. И не из-за боли, которая пронзала его грудь всякий раз, когда он пытался пошевелиться.

Он умел справиться с болью. Уж в чем в чем, а в этом он накопил колоссальный опыт. За десять лет болезни, большая часть которой прошла здесь, на широкой кровати, в разглядывании хорошо знакомых стен, внизу обшитых панелями красного дерева, а наверху оклеенных зелеными обоями, он научился фокусировать внимание на чем угодно, но только не на собственных ощущениях. Этот старый навык пригодился ему сейчас; с его помощью он загнал боль в крошечный и тщательно контролируемый закуток сознания, не позволяя ей выплеснуться оттуда.

Но эта техника оказывалась непригодной, когда он пытался справиться с другой болью, той, что терзала его душу, – словно часть ее была вырвана и потеряна навсегда.

Мари. Это имя звучало у него в голове, даже когда он был без сознания. Мари, Мари, Мари... Будто его душа звала утерянную свою половинку.

Когда он пришел в себя, ему рассказали, что Мари спасла ему жизнь. Она не послушалась, не оставила его, а рискуя своей жизнью, привезла его домой. Он лелеял надежду, что это что-то да значит: возможно, она еще питает какие-то чувства к нему, если невзирая на страшную правду позаботилась о нем.

Однако сегодня утром Саксон, рассказав ему о своей беседе с Мари, развеял эту слабую надежду. И хотя Ашиана потом всячески пыталась обнадежить его, описывая свою ночную встречу с Мари, новости, принесенные ему супругами, в конечном итоге не слишком разнились.

Мари Николь ле Бон, блестящая, умнейшая женщина Франции и единственная в его жизни, ненавидит его.

А он ничего не может сделать. Он опять лежит в этой комнате, опять борется с болью, чувствуя себя слабым, зависимым существом. И это было невыносимо. Ощущение своей беспомощности сейчас выводило его из себя больше, чем когда-либо.