Обязалово
Шрифт:
Два девичьих нежных, чуть влажных от пота, тела скользили друг по другу в такт моим движениям, соприкасаясь всё большими частями. Уже и набухшие соски Елицы познакомились с губками и язычком её подружки. И, судя по продолжительности «о-о-о-о-х» — знакомство произвело приятное, яркое впечатление.
Вздохи моих наложниц становились всё сильнее, всё более наполняясь синхронными, гармоническими стонами. Трифена потихоньку подталкивалась мною вперёд, выше.
«Всё выше, выше и выше Стремим мы полёт наших… птиц, И в каждой… пропеллере дышит Спокойствие наших… яиц».Спокойнее, Ванюша, спокойнее. Дай каждому время взлететь повыше… до персонального потолка чувственности.
Они уже смотрели друг другу в глаза. Не видя, не замечая никого и ничего вокруг. Ничего, кроме того, что происходило в них самих. Только их собственные, внутренние, столь сильные и завораживающие ощущения. Усиливающихся от моих толчков, от продолжающегося продвижения тела одной по телу другой. И ещё чуть-чуть. Трифена сдвинулась ещё дальше, продолжая прижимать уже к бокам постанывающей Елицы — её и свои собственные широко расставленные, ритмично вздрагивающие бёдра.
Придерживая ягодички «гречанки», чтобы она не сползала за мной следом, я чуть отдвинулся. Чуть дальше, чем обычно. И… наполненное смазкой и слюной лоно Елицы приняло меня. Как своего. Как родного и долгожданного. Как — «так и надо».
Как всё-таки чётко воспринимается разница! Надо быть совершенно пьяным клиническим идиотом, чтобы не отличать одну женщину от другой. Вот так, на ощупь изнутри. Или полностью отмороженным. И на голову и на… вообще.
Наш фольк предполагает куда большую мужскую чувствительность. И способность её использовать:
«Уронил в п***у часы, Тикают проклятые. Я их хреном завожу В половине пятого!».Я не видел лица из-за плеча Трифены, но вдруг Елица ухватила её голову руками и стала страстно целовать в губы, в щёки, в куда попало, при этом отзываясь всем телом на мои движения. Темп стремительно нарастал, и, наконец, задержавшая на мгновение дыхание Елица, хрипла вскрикнула, выгнулась, чуть не встав на мостик, и вцепилась ногтями в спину своей подружки.
Первый раз в жизни я увидел, как одна женщина царапает спину другой. Успех. Безусловный. И я тоже как-то к этому причастен. Ну там… возле кормы постоял. Кормов… кормей… как будет множественное число? И самому приятно: я же говорил — своё я всегда получу. А тут девушкам и ждать долго не пришлось.
Они с трудом отвались друг от друга, дышали — как бегуны после стометровки. Кантовать их сейчас… не получится.
Мне осталось только покровительственно улыбнуться в расширенные, чуть поблёскивающие в темноте, две пары глаз, принести им простынку накрыться. И отправиться в чулан.
Где можно, наконец, и самому отдаться — в объятия Морфея.
По утру, глядя как Елица, смущаясь и морщась, усаживается на скамью за обеденным столом на поварне, я подвёл итог:
— В Пердуновке народу всё более — нужна своя лекарка. Марану по каждой мелочи дёргать — не хорошо. Жить будешь вместе с Трифеной, у неё же и учиться. Грамоте… И прочему потребному. Вопросы?
— А…?
— «А» — будет. В очередь с Трифой. Или — вместе. Сами разберитесь. Надо будет — поправлю.
Девчушки раскраснелись, потом зашушукались. Народ тоже… рты открыл для лучшего слуха. Плевать. Я тут господин. Как скажу — так и будет.
И ещё одна деталь: мне в поход идти, боярство добывать. А оставлять Трифу одну… пусть бы и заклятую…
Секс сродни наркотикам: кто подсел — остановиться трудно. А так, вдвоём, они «гамадрилов» не подпустят. Нефиг ребёнкам дефицитом допаминов жизнь портить — сами… самообеспечатся.
Что, красавица, раскраснелась? Тоже дилижансик попробовать хочется? Будет тебе, будет такая игра. А пока запиши вот что.
Говорят, что я, взявши малых и сирых, пустых да негодных, из них «мечи разящие» для Руси выковал. Да глупость это! Коли у человека душа — рогожка, так окромя мешка пыльного ничего и не исделаешь. Булат из железа куётся. Есть в душе стержень железный, хоть бы как крученый-верченый-ломаный — есть из чего клинок делать. У Елицы — был. То-то она на меня при первой встрече с ножом кидалася. Страсть в ней была. Да не про постелю я! Про огнь душевный, про страсть к жизни. Вот Мара, да Трифена, да аз грешный — тот её стержень и подправили. То подправили, что в ней изначально было. А уж дальше она сама росла. В моей воле.
Вот, много раз говорил я людям: ты — в воле моей. А ведь моя воля — куда обычной воли вольнее. Ведь приняв её человек от всех других волей, которые его со всех сторон как тенета паучиные опутывают, как стены тюремные — хода не дают, освобождается. Моя воля — человеку воля, его воля — ему же неволие. В моей воле жить — храбрым надо быть. А Елица-то и изначально храбра была. Вот и вышло так, что она дуб Перунов — в щепу разнесла, Кривее-Кривайто ихнего — в лоскутки порвала. Полный двор в Ромовом городище — мертвяками набила. Она — осмелилась. А смелость её — и от той минутки, когда подруженьки на моей постели игралися.
Что, детка, и охота дилижансик попробовать прошла? Подумать хочешь? Ну-ну. Надумаешь осмелеть — скажешь.
Я уже говорил о принципиальной разнице двух стилей мужской жизни? Один — перехватчик-осеменитель, по фольку: «наше дело не рожать — сунул, плюнул и бежать». Другой — садовник: «как сделать английский газон? — очень просто: берёшь лужайку, и стрижёшь её каждый день. Триста лет».
Гоголь довольно подробно описал разницу:
«Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских: имели так же весьма чисто, обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды, или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то-есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват; волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер чорт меня побери, как говорят французы; волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь, и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских всё отцовское добро».
Я, по привычкам своим, скорее не «тонкий». Огородник я: «огород надо копать». Каждый день. И каждый день «в моём огороде» вылезает какой-нибудь… «овощ».
Сижу я как-то вечерком, вправляю мозги Точильщику. Камень на шпиндель надо надёжно насаживать. Я понимаю: силёнок ещё у малька маловато — ну так позвал бы кого. Или приспособу какую… Вваливается сигнальшик и орать:
— Таммма…! Эттта…!! Идут…!! С-с-снизу…!!!
Твоюмать не ругавшись! Опять черти князей русских несут?!
— Не… Эта… Во! Купцы! Рязанские!! С хлебом!!!
Оглушил-то как. А как перепугал! Да я от таких волнений… без всякого прогрессизма дуба дам. Без дерижопля помру.
— Выйди. Подумай — что сказать должен. Постучись. Войди. Скажи внятно, с чувством, с толком, с расстановкой.
С четвёртого раза. Ну, более-менее. Хотя морду кривит и в носу ковыряет.
— Сколько лодей? Сколько людей? Как гружёные? Какое оружие?
— Дык… Ну… Не сигналили.
Всё, блин, терпелка кончалась — завтра начну русских людей русским словам учить. Чтобы они на русском языке… корректно ботали. Внятно и разборчиво. Но — завтра. А пока — команде подъём, брони вздеть, выходи строиться. Ходу, ребятки, будем прошлогоднее дерьмо убирать, новое…изготавливать.