Шрифт:
Примерно 1
6
00 лет назад, мир Алатуса
Драконьи Пещеры
Во чреве два созревших яйца просились наружу. Наступало время делать кладку – и желудочные спазмы машинально сдвинули малышей, второй раз за сутки.
Но дети должны были появиться тогда, когда это будет нужно. А пока… Чтобы успокоиться самой и успокоить малышей, Авала запела Песнь – и в соседних пещерах услышали, начали подпевать:
– Слушайте, дети мои, сказку,
что расскажу вам я,
ваша мать, выносившая вас
в тёмных драконьих пещерах…
Жил-был однажды глупый король,
Дракон, лишённый крыльев.
Зависть и жалость к себе –
вот что не давало ему покоя…
Позвал он однажды к себе феоманта
И спросил сего странного гостя:
«Как вырастить крылья,
скажи, феомант, ведь ты же Алатуса мудрого глас?..»
Она жила в темноте несколько месяцев, несмотря на её просьбу оставить хотя бы один факел. Мучители цинично рассудили: мол, Авала-эве при желании в любой момент сумеет осветить просторные казематы своим драконьим дыханием. Ликторов не интересовал тот факт, что она не может круглосуточно производить огонь, тем более на сносях: внутренний жар требовался для полноценного роста потомства. И в этой темноте Авала-эве медленно сходила с ума. От безысходности, от предчувствия новых унижений, которые последуют за нынешними. И от растущей ненависти к своим мучителям.
Спустя много месяцев заточения она не просто подозревала – твёрдо знала: не будет никакой обещанной свободы. Либерис Первый обманет, предаст, ибо уже сделал это с собратьями-алатусами. Рождённый с тенью крыльев, вместо настоящих, будучи, как и его покойный отец, дизалатусом, но имеющий право на трон по материнской линии, – он всегда страдал от собственной неполноценности. Никто об этом не сплетничал, но все видели и его зависть, и тоску по настоящим полётам, и ненависть к судьбе, обделившей его, сына королевы драконов, той самой сутью, ради которой тысячелетия назад был создан мир. Мир Алатуса, первого крылатого, первого познавшего ветер и свободу, время и пространство, мудрость и долголетие.
– «Тому, кто бескрылым рождён,
испытанье сулил сам Алатус,
ведь некогда сам он смиренно постиг:
не может великим стать гордый.
Лишь тот, кто стократ победил
уязвления мира и выжил…
Лишь тот, кто страшную цену принял
и поклялся стать камнем в ступенях… »
Что будет, когда наконец она выносит яйца и сделает кладку? Да, ей позволят принять человеческий облик… И наденут другие кольца из ираниума, только поменьше, – на горло, руки и ноги, чтобы при перевоплощении те её четвертовали, подобно случившемуся с Рентером-эве, посмевшим сопротивляться во время переворота. Увы, его маленькая голова, прокатившаяся по площади с онемевшими алатусами, стала лучшим аргументом к их послушанию.
Затем новорождённые яйца Авалы заберут во дворец, а вылупившихся алатусов воспитают рабами, покорными животными, заставив забыть человеческую суть. Её дети никогда не будут играть с другими человеческими детьми, не смогут учиться в Академии и, более того, не узнают, что имеют право говорить на другом языке, кроме животного, пронзительного, ящерского. Все, кто был или будет рождён в Драконьих Пещерах, обречён стать рабом!
Но, возможно, со всеми ныне здравствующими алатусами, пока ещё окончательно не преклонившими колени, Либерис уже делает кое-что похуже.
С каждым месяцем Сальватор, любимый муж и достойный воин, выглядел слабее, всё больше походя на человеческих аскетов, что рубят пещеры в глинистых горах и посвящают жизнь молитвам. Если сейчас снять с Сальватора кольца, сможет ли он перевоплотиться или построить портал? Суть древнего алатуса, одарённого крыльями и магией пространства, требовала больших энергетических ресурсов, которых у мужа наверняка уже не было.
Поэтому она выдвинула условие – и мужа раз в месяц приводили к ней, чтобы Авала-эве убедилась: Либерис благороден и готов дать время подумать. Но ему также необходима уверенность в разумности молодого поколения, поэтому важно знать, как себя чувствует Авала-эве и другие алатусы женского пола, содержащиеся в Драконовых Пещерах.
Не голодает ли Авала-эве, не мёрзнет ли она, и, главное, как себя чувствуют её малыши в утробе? Точно один? Или, может быть, второй на малом сроке не ощущался, но теперь-то дал о себе знать?
– Нет, наследник один, к сожалению, тоже алатус, – Авала неприкрыто скорбела об этом: в её благословлённой богами семье все женщины приносили только крылатое потомство. Но сейчас – как бы она хотела сейчас – чтобы родился бескрылый малыш! Тогда, возможно, их оставили бы под присмотром, но в покое.
Сальватор плакал вместе с ней, безмолвно, стоя спиной к ликтору, застывшему статуей у входа в пещеру. Плакал, пока его не ткнули кнутом в спину, напоминая об уточнении. Разумеется, об этом мог спросить и сам ликтор, в чьи вены наверняка была влита драконья кровь, позволяющая понимать тайный язык, но тут было дело принципа – в подчинении.
– Милая, ликторы узнали, что ты говорила служанке о двойном стуке сердец. Ты уверена, что малыш только один? – желваки играли на лице супруга, невыразительно глядящего в дальний угол пещеры.
«… Семь дней и ночей жёг феомант
священные травы и камень-янтарь,
постигнуть желая грядущего линии.
Взывал он к теням и ушедшим эве,
к растущим в Ущелье драконовым лилиям.
Чертил руны мёртвых и руны живых
на камнях засохшей долины…
Пока в знаках мира, немых, кондовых,
не родился вдруг лик властелина…»