Обыск
Шрифт:
– А еще что?
– Красного вина, хотя бы удельного.
Сколько? Полбутылки? Бутылку? Ну, бутылки две, самое большее – три… Ну, еще ночное белье и постельное.
– Так и передам. А ананасов и рябчиков не желаете?
Я понял, что он издевается надо мной, и замолчал. Он посидел еще немного, рассеянно посвистал «Виют витры», поболтал ногою и ушел. Потянулось скучное время дурацкого безделья. Солдат дремал, кивая носом, прислонившись к стене и опершись на ружье. Где-то близко за стеною наяривал без отдыха голосистый гнусавый фонограф. – Кто это играет на граммофоне? – спросил я.
– А, тут наша матросня. Делать им нечего, так и целый день заводят эту машину да подсолнухи лузгают.
И опять зеленая скука. Опять дурацкие нудные мысли. И вдруг снова приходит комендант Крандиенко, на этот раз с открытым и оживленным лицом.
– Можете выйти из этой буцыгарни и можете хоть, где вам угодно, по всему дворцю. Так приказал председатель трибунала. Да и правда, здесь для вас темно и еще вошей можете набраться. Идите, ну. Спать будете на коврах, я и подушку вам устрою. С семьею вам не воспрещено видеться. А теперь просю со мной увместе пообидать.
Еда у него была простая, но вкусная, сытная. Во время обеда привели ему каких-то мокрых, грязных псов.
– Скобари? – закричал он на них.
– Точно так… Скопские мы…
– Сейчас же расстреляю, к чертовой матери! Денисенко! Вестовой! Веди эту шпану на кухню и накорми, а потом – в темную, У меня так, – обернулся он ко мне, – первым делом забочусь об арестованных, потом о служащих, а потом только и сам «поим». Мое правило.
К вечеру, когда мы с Крандиенко пили чай, приехала моя жена.
– Ты жив!? – вскричала она, ощупывая мое лицо, и вдруг накинулась на коменданта.
– Что это за безобразие у вас творится? Я спрашиваю: как чувствует себя мой муж? А какой-то глупый осел бухнул мне в телефон: «Расстрелян, к чертовой матери».
Крандиенко улыбнулся светло и широко, от уха до уха…
– Не сирчайте, товарищ Куприна. Це я пошутковав трошки.