Шрифт:
Фитзхью часто видел, как они катались на байдарке в этой живописной, безлюдной части озера. Девочка грациозно восседала на носу, прикрываясь маленьким белым зонтиком, если светило яркое солнце, а ее отчим греб на корме.
Хижина Фитзхью скрывалась за кустами и густо разросшимися, тесно стоявшими вдоль берега озера елями и кедрами, так что старик мог сидеть там, никому не видимый. Он радовался их появлению. Редко кто забирался в эту глушь, и временами он ощущал одиночество. Обычно он сидел на лавочке перед хижиной и наблюдал за ними, очарованный изящным, легким скольжением байдарки в голубизне воды и мягкими взмахами весла. Довольно сомнительная профессия, которой он отдавался многие годы и от которой теперь временно отошел (как он предпочитал говорить, а в действительности удрал), развила в нем восприимчивость к прекрасному.
Было чудесно смотреть в заозерную даль, до самого горизонта покрытую лесом. Но как раз здесь у них обычно вспыхивала ссора. Девочка каждый раз хотела плыть дальше, через узкий пролив, образуемый выступающей частью берега, которым озеро Большой Оленихи соединялось с рекой Большой Оленихи, а ее отчим раздраженно кричал, что он уже достаточно далеко заплыл. Чистым детским голоском она просила его не кричать, а это злило его еще больше, и он начинал ругаться с такой яростью, что байдарка раскачивалась.
Здесь было так тихо, что каждое их слово звучало отчетливо, и Фитзхью, сидевший в тени деревьев, все слышал. Ссора, возникавшая неизменно, нарушала идиллически безмятежную сцену, и это глубоко огорчало безмолвного, не видимого сквозь гущу кустов старика, потому что по натуре был он человеком мягким, несмотря на то что его жизнерадостное, розовое лицо смотрело со стен почти всех почтовых отделений округи.
Этим солнечным днем он услышал их прежде, чем они появились из-за поворота бухточки. До него донесся плачущий голос девочки, говорившей: «Ты же сказал! Ты обещал!», — и резкий голос мужчины, гневно велевший ей замолчать.
Байдарка появилась из бухточки, мягко разрезая водную гладь. Мужчина перестал грести, ругая девочку, и байдарка сама по себе покачивалась на воде. Девочка, милый голосок которой от крика стал пронзительным, напоминала ему о каком-то обещании.
Фитзхью наблюдал из-за деревьев. Мужчина втянул весло в байдарку и теперь угрожающе подался вперед к девочке, не вставая с места и держась за планширы.
Старик на берегу нахмурился.
Мужчина дотянулся до девочки, сидевшей на носу, и произошла яростная неравная схватка. Ее крики слабо доносились с воды, приглушаемые деревьями. Байдарка закачалась. Мужчина наклонил девочку над бортом и внезапным резким движением сбросил ее в воду. Потом схватил весло, развернул байдарку и начал яростно грести, отбрасывая снопы брызг.
Фитзхью на мгновение замер, изумленно подняв брови. Он не верил своим глазам. Воды озера сомкнулись там, куда упала девочка. Круги на воде разошлись. Байдарка исчезла за поворотом бухты.
— Невероятно, — пробормотал Фитзхью.
Но вдруг с озера донесся легкий всплеск, и из воды показалась маленькая, светловолосая, похожая на растрепанный цветок головка. Девочка плыла к берегу.
Фитзхью издал смешок, вскочил и прихрамывающей стариковской походкой поспешил сквозь деревья к озеру.
— Сюда, детка, сюда! — звал он на берегу. Он пробрался сквозь прибрежные кусты на узкий, покрытый галькой пляж. Он махал рукой и звал ее.
Она увидела его и поплыла к тому месту, где он стоял, шлепая маленькими руками по воде.
— Вот молодец, — ободряюще прокричал он, когда она приблизилась.
Она доплыла до мелкого места и встала на ноги. Вода стекала с нее струями. Белое платьице было испорчено, светлые локоны свисали тонкими сосульками. Она шла к нему по воде с отрешенным, испуганным лицом.
Фитзхью протянул руки к промокшему приблудившемуся существу. Глаза ее закатились, и, если бы он не подхватил ее, она бы упала навзничь в легкие волны.
Прежде чем она смогла что-либо сказать, измождение и тепло его рук погрузили ее в сон.
Он пронес ее сквозь кусты вверх на берег и через деревья к своей хижине, не отрывая восхищенного взгляда от прекрасного детского лица, такого доверчивого во сне.
— Какое зверство по отношению к ребенку, — пробормотал он, — и какому ребенку!
Он внес девочку в хижину и положил на кровать. Потом выпрямился и минуту разглядывал ее. Ей не больше десяти лет, решил он. Лицо ее было утомленным, с выражением глубокого, безмятежного доверия, которое бывает у спящего ребенка. В ней было чарующее, неотразимое обаяние. Что-то неуловимое в форме маленького алого рта наводило на мысль, что она частенько задумывается. «Какая прекрасная маленькая леди», — думал он.
Он осторожно снял с нее мокрую одежду, переодел в одну из своих длинных фланелевых рубах, положил в кровать, натянул одеяло ей до подбородка и подоткнул. Потом вскипятил молоко, упрекнул себя за то, что попробовал его пальцем, и принес ей. Мгновение он колебался, затем осторожно разбудил ее. Огромные голубые глаза девочки открылись. В них все еще был виден страх. Фитзхью успокаивающе кашлянул.
— Вот и ты, — сказал он.
Она, казалось, боялась пошевелиться.
— Ну же, — улыбнулся он. — Выпей это.
Выражение испуга на ее лице постепенно уступило место неуверенности.
— Все в порядке, — произнес он тихим, мягким голосом.
— Кто вы?
— Я твой друг. Теперь выпей это.
Что-то в нем, в его старом, розовом лице и маленьких, живых голубых глазах успокоило ее. Из-под одеяла показалась маленькая, белая ручка. Она села, взяла молоко и покорно начала пить. Ее глаза неотрывно смотрели на него поверх стакана.
— Молодчина, — сказал он, взяв у нее стакан.
Она снова нырнула под одеяло, внимательно глядя на него нежными, невинными глазами олененка.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Не знаю, — ответила она слабым, робким голоском.
— Воды много наглоталась?
— Я не знаю.
— Кто был этот мужчина?
— Мистер Гроув, мой отчим. Он ужасный человек.
— Да, соседи мне это говорили. Интересно, какую сказку он собирается рассказать твоей матери?
— Вы знаете мою маму?