Чтение онлайн

Расставшись с Харольдом, Бен-Гай прошелся по центру и перекусил в местном стиле, бутербродом с селедкой. Очень понравилось. Затем прошёлся по галерее Национальной Гвардии Исторического музея. Там экспонируются работы в духе «Ночного Дозора», хотя Рембрандта в ней, к сожалению, нет. Рассматривая эти работы в стиле барокко, он думал, что не только на огонь и воду, но и на искусство, если оно настоящее, можно смотреть вечно.

Где-то в районе пяти вечера, почувствовав, что устал, Кфир направился в сторону вокзала, чтоб оттуда уехать в аэропорт. Пройдя центральную площадь, он услышал странные звуки нескольких инструментов. Звуки в быстром ритме, несколько в восточном духе, чем-то напоминали монотонные мелодии курдов. На углу Дамрак Центра, невдалеке от вокзала, играли четверо: справа стоял маленький, чёрный мужчина странного вида, играющий на гитаре; слева от него тоже маленький и тоже странный, но более светлый мужчина, играл на аккордеоне; крайний слева был почти точной копией аккордеониста. Между ними сидел полный небритый и неопрятный брюнет с усами и внешностью Карабаса-Барабаса, он играл на кларнете.

Кфир уже было прошёл мимо этого странного квартета, когда музыка стала обретать формы, более приемлемые для его слуха. Оставаясь верным своему принципу поощрять уличное искусство, заслуживающее внимания, он вернулся, чтобы внести свою скромную лепту в благосостояние этих бродячих музыкантов, по-видимому, цыган. К тому времени Карабас уже импровизировал на таком уровне, что казалось, будто у его кларнета есть душа, которая, вот-вот материализуется, танцуя под эти излияния южного темперамента. Карабас оказался бродячим виртуозом. Аккордеонисты и гитарист ему всего лишь аккомпанировали. Собиралась толпа, уйти было просто невозможно.

Какой-то высоченный двухметровый американец (примерно на полторы головы выше Кфира) откуда-то сверху спросил его на английском:

– Скажите, а что это за музыка?

Кфир ответил, что, по-видимому, какая-то балканская. Произношение слова «балканская», видимо, прозвучало не совсем по-английски, так что пришлось повторить его несколько раз из партера в ложу.

– А, балканская, – наконец-то понял американец.

– Да, извините, – смутился Кфир из-за неправильного произношения, – так мне кажется.

– Нет, это вы извините, – с улыбкой сказал американец, – это ваша страна.

Кфир не стал объяснять, что он тоже иностранец, да и какое-то детское озорство поощряло его ввести американца в заблуждение.

– А они тут каждый день играют? – спросил сверху его приятель.

– Не знаю, – ответил он, – я их вижу впервые. Да, это была чистая истина.

Карабас продолжал изливать душу и проникать в души собравшейся толпы, которая неизменно росла. Молодой невысокий мужчина, стоявший впереди, слева от Кфира, с лицом жёлто-песочного цвета, несколько раз улыбнулся, поворачиваясь в его сторону. «Явно дитя Востока», – подумал Кфир, и в голове промелькнуло: «Свой свояка узнаёт издалека». Но не может же быть, чтобы с двухметровой высоты он казался голландцем, а с метра шестидесяти арабом?!!! Интересно!

Изредка Карабас останавливался, давая губам отдохнуть, в то время как остальные продолжали аккомпанировать, поддерживая ритм. Его очередное вступление в игру вновь завораживало толпу. Щедрее сыпались монеты, воодушевляя Карабаса на истинные шедевры импровизации.

В какой-то момент мелодия перелилась в восточную и своеобразную, очень похожую на Хава Нагилу. Кфир стоял как заколдованный. Через несколько минут он услышал сверху вопрос, направленный к нему:

– Это, случайно, не клейзмерская музыка?

– Не знаю, – ответил он, – но последняя вещь была явно еврейская.

– Отличная музыка, – сказал араб, повернувшись к Кфиру.

– Да, – ответил он.

– А вы оттуда? – спросил он.

– Из Израиля, – ответил Кфир.

– А я из Марокко, – сказал он, протягивая руку, и добавил, что всегда дружил с евреями.

Да, хорошая музыка, как и любое искусство, пробуждает в нас лучшее, способна творить чудеса.

Увиденное и услышанное произвело на него такое впечатление, что уже в аэропорту он сделал кое-какие заметки. Во время рейса начал писать, а добравшись домой, продолжил. Кфир не ощущал ни времени, ни усталости. Закончив описывать то, что осело в нем так глубоко, он продолжал сидеть, все еще под впечатлением, но уже не только от музыки, но и от ее описания. Кфир подумал: «Ведь это тоже картина, а я ее как бы перенес из запасника в галерею». Сам процесс доставил ему огромное удовольствие.

В комнату стали проникать первые лучи рассвета, а он все еще сидел, боясь потерять это охватившее его удивительно приятное ощущение. «Ведь в моем запаснике есть много других картин, которые тоже можно было бы перенести в галерею?» – эта мысль не давала ему покоя.

Однако, воспоминания, разбавленные временем, становятся размытыми и напоминают когда-то красивую, а ныне застиранную вещь. Он подходил к тому возрасту, когда мечты и надежды меньше согревают душу. Наступал тот жизненный этап, когда былые успехи и провалы уже не имели такого значения, как раньше, и только у последней строки жизненного баланса все еще была какая-то ценность. Приобретенный опыт сделал его восприятие жизни более многогранным. Жизнь с каждым годом казалась все сложнее.

– Зачем выставлять, да ведь и не все подлежит экспозиции. А кто вообще придет в твою галерею? – продолжал он спор с самим собой.

– Не знаю, может, придут. Всегда есть о чем писать, но не всегда нам дано этого заметить. Идей как всегда много, а воплощений мало. Другими словами: душа тоскует по творению, и лишь талант мешает ей… Чему не суждено попасть в галерею, останется в запаснике. Это будет моей частной галерей.

– И никто в нее никогда не войдет? – спросил внутренний голос.

– Иногда, в редких случаях, но только избранные, – ответил он сам себе.

– Смотри, чтоб твоя галерея не напоминала выставку детских рисунков, – съязвил внутренний голос.

Наконец, почувствовав усталость, Кфир встал. В ванной случайно взглянув на себя в зеркало, ему стало не по себе. Однако он утешил себя мыслью, что пока все еще не так страшно. Ему, однако, было приятно отметить, что с возрастом он становился все более похожим на отца. Волосы явно редели. «Пора примерять лысину», – со вздохом подумал он.

«Не горюй старина, – сказал ему внутренний голос. – Чем больше лысина, тем ближе истина!»

Он лег в постель, но заснул не сразу. Эмоции еще долго не давали ему покоя. Во сне он видел какую-то галерею, в которой распаковывали картины…