Очередь
Шрифт:
– Они приедут часа через полтора, не раньше.
– Когда ж мы разъедемся?!
– Завтра воскресенье.
– А! Да. Потеряла счет дням.
«Стас теперь до утра не проснется. И вообще дома привыкли, что меня ночью нет. Быстрее бы приехали».
– Плохо, что их долго не будет.
У Ларисы Борисовны улыбка ироническая.
– Ничего. Мы найдем, как развлечься. Может, аперитивчику?
Какая уверенная улыбка у Валерия Семеновича!
– Можно. Что предложишь? Улыбка Ларисы.
– Я предлагаю вермут с джином. Смотри, какую прекрасную бутылку я раздобыл.
Улыбка.
– Можно. Только мне еще боржоми разбавь. Улыбка.
Лариса чуть прихлебывала из рюмки. Она четко все понимала и планировала пока лишь на один шаг вперед, ей хотелось избежать длительной борьбы.
И Валера планировал. Он встал, поставил кассету с той современной музыкой, от которой, говорят, «балдеет» молодежь.
Говорят.
Лариса от нее не «балдела», а добродушно раздражалась и чуть потягивала вкусный, казалось, не страшный, пока не пьянящий напиток.
«Скоро приедут. Скоро приедут».
Музыка давала круги, давала движение, завораживала, затягивала и чуть-чуть усиливала раздражение.
– Лариса, а почему бы нам не потанцевать оперативненько?
Валерий сел рядом и взял ее за руку. Она высвободила руку, подняла рюмку. Опять немножко отпила.
– А не можешь ли ты, подруга и соратница, эту руку для меня освободить?
– Я все могу. Налей еще. «Скоро должны приехать». Улыбка.
Музыка крутилась, будто крутился диск. Крутится, крутит, качает, подталкивает.
«Прикладная музыка. Прикладная живопись. Прикладная математика. Прикладывает… Стас не любит такую музыку. Откуда я знаю, что сейчас любит Стас? Дед тоже, по-моему. Опять „дед“. Почему „дед“? Нет, Стас классику любит. Любит? Нет, не знаю, что он любит. А когда он в этих банях?.. Опять руку взял. Целует. Приятно целует. Стандарт. Теперь в ладонь. Правильно. Все стандарт. Все живут по своему шаблону. Один пьяно интеллигентен, умен, был блестящ. Был? Свой. Отец. Вся жизнь. Здесь другой стандарт: сметлив, быстр, спортивен, суперменист. Все знает. Делает точно. Знает, в какое время что. Все по расписанию. Стандарт делателя. Много знает, но зачем ему это? Быстр. Сметлив. Энергичен. И „дед“ – тоже стандарт. Мягкая интеллигентность, якобы старомодность, знания и выплескивание этих знаний по порциям. Нетороплив – вся жизнь впереди. Нет, это Валера считает, что вся жизнь впереди. А врачи боятся стандарта – знаний мало. Нам только индивидуально. У остальных – стандартизация. Целует. И прекрасно. Пока это приятно, а я могу еще помечтать».
– Налей еще.
«Ничего не меняется. Все одинаковы. А куда денешься? Медицина, конечно, прибежище индивидуальных выявлений и решений. Недуг-то – болезнь у отдельной личности. Одной. Болезнь не у коллектива. Медицина – защита личности. Я профессионально личность больше понимаю, чем он. При прочих равных. Я хочу чего-то своего. Отдельно. А он старомоден и действует по стандартам старомодности. Думает, что раз срыв у меня уже был, то теперь нет проблем… Горячится…»
– Отпусти!
– У нас еще больше часа.
– Я бы поела чего-нибудь.
– Сейчас.
«Соблюдает декорум интеллигентного человека. Уважает. Это в нем и хорошо. Сметлив, быстр в меру. А Стас…»
– Что тебе дать?
«И голос даже перехватило у него. Да и что может быть хорошего от такой парилки? Даже не спросил, как мне эта баня. Первый же раз. Не хочет отвлекаться. Нервничает: ситуация не укладывается в его стандарт. Ему ж все ясно. Все было, сейчас продолжение. Ан нет. Вот и нервничает. А я не хочу. Очень уверенный…»
– Намажь хлебца икоркой.
«Банку еще открыть надо. А ловок. Халат распахнулся. Какие мышцы на груди. Вена на шее вздулась. Это застой. Повышенное венозное давление. Как мужчина он великолепный экземпляр. Крепок. Он, конечно, не лучший, но нужны ли лучшие?»
– Спасибо. Сейчас я почувствовала, что проголодалась. Чуть-чуть плесни джина и боржомчика. Спасибо.
– Лариса, что ты отворачиваешься? Как поется: али я тебе не люб?
– Этот вопрос и стоит перед тобой?
«Он прав. А чего тогда приехала? Но я думала… Думала. Есть правила игры: раз начала играть – соблюдать надо. У виска целует. Шаблон. И „дед“, наверное, также бы у виска поцеловал. И эта музыка… Слышу ритмы миллионов. А по возрасту он где-то на рубеже этой музыки и той…»
– Отстань, Валера. По-моему, у тебя нет ни прав, ни оснований для такой кипучей активности.
– Прав – не знаю. Основания есть.
Лариса резко встала и выключила магнитофон.
– Надоело! Надоела эта музыка. Надоел твой поп-арт. Надоел твой Хемингуэй у тебя на стене. Пора его уже снимать, освободить место для другого стандарта. Стандарты приходят и уходят. Идешь по улице, и сотни людей идут и орут этими ублюдками цивилизации, – она ткнула магнитофон, – и гоняют эти круги, качают всех, кто поближе. Из тысячи окон одна и та же музыка несется, с одной и той же громкостью – насколько позволяет мощь аппаратов и количество денег. Это их, это ваше дело, ваше право, но меня, понимаешь, меня оставь в покое. Своего хочу! Хоть немного, хоть что-то по-своему.
– Ты, по-моему, уже слишком разгорячилась. От питья или от усталости? Я понимаю: мы устали, но ты-то чего возникаешь? Не нравится тебе этот стандарт – значит, хочешь другой. Не хочешь, скажем, битлов, «Бонн М», стало быть, хочешь Бетховена, Моцарта. И вам имя – легион. Почему же ваш легион лучше того?!
– Он мой. По душе мне. Люб мне, понимаешь?
– Там идет когорта. Здесь идет когорта. В чем разница? Чего шумишь?
– С этой музыкой я иду со всеми в одном ритме, в одном балдеже. А в своей когорте я могу сидеть и думать про свое. Отдельно. Понял? Не хочу со всеми!
– Заковала себя в одни рамки и противишься иным. Что за ограниченность? Хемингуэй не понравился!
– Да он ни при чем. Музыка тоже. Портреты те же, поцелуи те же. Сначала рука, кисть, потом ладонь, потом щека, потом висок, рука на плечо. Чуть что не так – трусость. И чтоб посметь – выпить надо.
– А у тебя? Сначала разрезать – потом зашить. Одно и то же.
Видно, Валерий обиделся на обвинение в трусости без вина, видно, понял его как приглашение и отреагировал точно и однозначно: обе руки сначала положил на плечи, затем взял в руки лицо, потом повернул к себе и стал целовать в глаза, в губы…