Одержизнь
Шрифт:
– Господи, мадам Бойер, вы целы?
Он выглядит напуганным. Поднимает всхлипывающую Веронику, отряхивает ей подол длинного платья.
– Я вас не видел, честное слово, простите… Вам больно?
Она молча качает головой, прячет зарёванное лицо в ладонях.
– Позвольте, я вас довезу? – заботливо предлагает Сельен. – Опирайтесь на меня, пойдёмте в машину.
Он усаживает её на переднее сиденье, отходит на пару шагов в сторону.
– Давайте вы пока чуть успокоитесь, а я покурю?
– Хорошо, – едва слышно шепчет Вероника.
Сельен достаёт из бардачка антикварный портсигар, шлепком о ладонь ловко вытряхивает сигарету, щёлкает зажигалкой. Отходит к заднему крылу, затягивается, опираясь на багажник. Вероника поглядывает на него в боковое зеркало, потом спохватывается, смотрит на себя. Растрёпанная, с опухшими от слёз глазами, руки до локтей исцарапаны ветками кустов, подол платья по краю грязный… Вероника стыдливо прячет в кулаки пальцы с обкусанными уголками ногтей, наскоро поправляет причёску. Ловит сочувствующий взгляд молодого Лефевра и вдруг вспоминает о том, что они ровесники. Невольно она сравнивает себя и этого беззаботного мальчишку, красавца номер один в Ядре. «Почему мне за себя так неловко? Мы равны, но рядом с ним я словно оборванка из трущоб или прислуга…»
– Мадам Бойер?..
Снова набегают слёзы, заставляя Веронику часто моргать, отворачиваться.
– Ресница в глаз попала, – дрожащим голосом врёт она.
Сельен докуривает, щелчком отправляет окурок на обочину. Возвращается на место водителя, косится на пассажирку:
– Вероника, что у тебя случилось, а?
Это простое обращение, от которого она так отвыкла, рвёт что-то внутри. Слёзы уже не капают – бегут, обгоняя друг друга.
– Дочка пропала… – выдавливает она.
– Это серьёзно. Удрала гулять?
– Нет. Она… – Вероника всхлипывает, прикрывает рот ладонью: господи, как неприлично рыдать…
– У отца искала?
– Нет…
– Поехали.
Те несколько минут, что занимает их путь до особняка Каро, Вероника чувствует себя идиоткой. Почему она сразу об этом не подумала? Куда ещё могла убежать обиженная, напуганная Амелия, кроме как к отцу?
«Она же боится его, – вспоминает Вероника, и тут же мысль сменяется другой: – Уже нет. За книгой в библиотеку ходила – значит, не боится. Ты трусливей, чем семилетняя кроха, Вероника Бойер. Это ты боишься, не она».
Электромобиль Сельена сигналит у ворот дома Каро. Сельен опускает стекло, ободряюще улыбается Веронике. С крыльца резво сбегает охранник:
– Месье Лефевр, моё почтение. Чем могу помочь?
– Мадемуазель Каро у вас? – грубовато, игнорируя приветствие, спрашивает Сельен, заправляя за ухо золотистую чёлку.
– Нет, месье.
– Тогда зови хозяина. И побыстрее.
Охранник мнётся, нервно щёлкает пальцами.
– Ну?.. – напоминает о себе Сельен. – Мне самому сходить?
– Дело в том, что месье Каро срочно отъехал по делам, – бледнея, отвечает наконец охранник.
– Надо же! А что, домашний арест закончился? – Голос Лефевра-младшего источает ехидство.
И тут Веронику осеняет:
– Погодите. Он уехал с Амелией?
Охранник молча кивает. Вероника откидывается на спинку сиденья, медленно выдыхает. «Ну вот. Я хотя бы знаю, с кем дочь», – с облегчением думает она.
– Давно уехал? – интересуется Сельен.
– Часа четыре будет.
– Та-ак… Ты валишь в Ось писать признание в халатном отношении к своим обязанностям и докладывать о том, что месье Каро поехал прогуляться. Да-да, прямо сейчас. А мы с вами, мадам Бойер, едем к вам домой. Ваша нянька умеет варить кофе?
– У нас только чай, – неловко краснея, отвечает Вероника.
– А я и от чая не откажусь.
Электромобиль срывается с места, заставив молодую женщину вжаться в сиденье. Сельен косится на неё, сбрасывает скорость.
– Прости, что напрашиваюсь. Не надо тебе сейчас одной быть. Дождусь твоего бывшего и уеду.
«Я не одна, Ксавье придёт вечером», – хочет сказать Вероника, но понимает, что Сельен прав, и просто кивает.
Внезапно Сельен мрачнеет, исчезает с лица лёгкая улыбка:
– А братец твой где? Как учёба закончилась, его и не видно.
В его голосе Веронике чудится что-то похожее на затаённый страх. Показалось?
– Он с Амелией должен быть. Они оба пропали после завтрака.
Сельен кивает, снова улыбается. Наигранно весело барабанит пальцами по рулю:
– А, ну тогда вообще отлично.
Дома их встречает взволнованная Ганна.
– Мадам, ну что? – умоляющим тоном спрашивает она.
– Амелия с отцом. Где-то, – отвечает Вероника сдержанно и распоряжается: – Nourrice, чаю, пожалуйста. Для месье Лефевра и меня. Подать в библиотеку.
В библиотеке Сельен долго изучает стеллажи со старинными книгами, достаёт несколько томов по истории, усаживается в кресло за их изучение. Вероника ходит туда-сюда, без конца выглядывает в окно. Ей мерещится то шелест шин по мостовой, то скрип створок ворот, то голос Амелии во дворе.
– Да присядь… – умоляюще тянет Сельен. – От того, что ты мечешься, они быстрее не приедут. Выпей чаю.
Метнув раздражённый взгляд, Вероника отходит от окна и присаживается с краю софы напротив сына Советника.
– Во, так лучше. Что за травки в чае? Расскажешь?
– Мята, чабрец, ромашка, – слегка нервозно перечисляет Вероника. – Сушёные яблоки ещё. Ягоды.
– Ты клубнику любишь? У матери целая грядка клубники, вот-вот поспеет.
Клубникой маленькую Веронику часто угощал отец. Как давно это было…
– Да, наверное.
– А что точно любишь? – прищурясь, спрашивает парень.
– Читать люблю, – отвечает Вероника и растерянно умолкает.
– А ещё?
«Люблю, когда Амелия и Жиль вместе играют и носятся по дому. Люблю, как пахнет рубашка Ксавье. И свежая, и после мессы. Когда Ганна поёт свои цыганские песни. Люблю розы в утренней росе. Особенно когда они с шипами, настоящие. Люблю наблюдать, как растёт виноград и салатные травы. Люблю туманы после сильных дождей. И когда солнце сквозь густую листву светит…»