Чтение онлайн

— Прежде чем встретиться с тобой, я немного покопался в архивах и натолкнулся на массу прелюбопытных фактов. — Шевцов сделал небольшую паузу, как бы настраивая собеседницу на деловой лад, и, не сбавляя серьезной тональности, продолжал: — Я не буду говорить о том, что в свое ремесло ты пришла в пятнадцать лет. Тяжелое детство, многодетная семья, искуситель-отчим. Все это происходило не только с тобой. Грех говорить, но не ты первая и не ты последняя. Давай остановимся на более позднем твоем периоде. Тебя подкладывали, детка, под очень уважаемых людей, и один твой поцелуй стоит столько, сколько заслуженный профессор не получает за год работы. Это очень серьезный бизнес! Некоторые твои знакомые, например, двадцатилетний Костик, он так и считает, что ты деловая женщина с солидной репутацией. Кажется, вас с ним связывает не только постель, но и взаимные чувства. Верно?

Взгляд у Росомахи потемнел.

— Верно. И что дальше?

— А ты не боишься потерять своего мальчика, когда он узнает о тебе всю правду? Понимаю, это жестоко, но таковы правила игры, Тамара, и их нужно принимать.

Вот уже и нет сильного нагловатого зверька с ощетинившейся рыжеватой шерстью, а есть обычная баба, мечтающая на излете короткого девичьего века заполучить для себя пусть крохотный, но выстраданный кусок счастья.

— Вы хотите, чтобы я забрала заявление. Что для этого нужно?

— Самую малость — подписать разрешение на изъятие заявления.

— И у кого, разрешите вас спросить? — подняла она глаза. Странно, но Шевцову показалось, что он вновь увидел задиристого зверька, готового царапнуть когтистой лапой своего обидчика.

— У начальника отделения, — спокойно ответил майор, подавая Сивковой чистый лист и авторучку.

Ручка быстро заскользила по бумаге.

— Число и подпись не забудьте, — ненавязчиво подсказал Шевцов.

Заявление было написано ровным крупным почерком, несмотря на торопливость, очень аккуратно. Шевцов с интересом посмотрел на Росомаху: если она делает так же качественно и другую работу, то завязавшееся знакомство можно бы и углубить.

— Ведь знала же, что выйдет как-нибудь так. — В гневе она подтолкнула лист бумаги, который, совершив нехитрый финт, успокоился под рукой Шевцова. — И дернуло меня у ментов защиты просить! Пользуйтесь!

Шевцов взял листок, быстро прочел и, одобрительно хмыкнув, сложил и сунул его в карман пиджака.

— Лети, птичка, только не особенно увлекайся полетами, а то там, куда ты воспаришь, слишком жарко, можно и крылышки опалить по неосторожности.

Росомаха поднялась и направилась к выходу.

— Послушай, Росомаха, советую тебе крепко подумать, прежде чем сделать очередную глупость. Твои хозяева, кажется, не догадываются, что у тебя есть клиенты на стороне. Насколько я знаю, это не одобряется. Хотя чисто по-человечески я понимаю твое желание иметь хорошо обеспеченную жизнь. Но ведь денежки текут мимо кассы. Так что предупреждаю тебя: если выкинешь что-нибудь, то о твоем… частном предпринимательстве сутенеры узнают в первую очередь. И еще вот что: если кому-нибудь станет известен наш разговор, то я тебя сдам Стасю Куликову. Да, это тот самый человек, которого ты узнала на фотографии.

Страха в глазах Росомахи Шевцов не увидел, скорее это был взгляд, полный самого настоящего презрения — как вы смеете сомневаться в честности порядочной девушки.

Не ответив на прощальное пожелание майора, она с силой распахнула дверь, и еще с минуту в длинном коридоре отделения раздавался удаляющийся стук каблучков.

— Детка, вокруг меня не так много преданных людей, как кажется. При первой же возможности они продадут меня даже не за тридцать сребреников, а за пятак! И поэтому я очень ценю обыкновенное человеческое общение. И способен многое сделать для людей, которых я люблю и которые, я надеюсь, любят меня, — не повышая голоса, произнес Стась.

— Но зачем нужно было резать этим бедным женщинам лица! — почти закричала Ольга.

— Дорогая моя, я не хочу, чтобы ты расстраивалась. — Люди, близко знавшие Стася, вряд ли могли подумать, что он способен на такую нежность. — То, что я делаю, все это для тебя, и я не хочу слышать, как тебя обижали… пусть даже в прошлой жизни.

Встретившись со Стасем Куликовым, Ольга многое приобрела и в первую очередь — уверенность в себе, чего не замечала за собой ранее. А тряпки, о которых она мечтала в девичестве, виделись ей такой безделицей, что не стоило и говорить. Ольга давно потеряла счет своим нарядам и могла менять по три костюма в день, а на деньги смотрела теперь без всяких эмоций, как кондитер на разноцветные фантики. И вместе с тем она потеряла немало: теперь она не могла бродить по улицам, как бывало раньше, а если все-таки выходила, за ней неотступно и угрюмо следовал широкоплечий белобрысый парень с длинными, как у орангутанга, руками. Он никогда не вынимал ладони из карманов плаща, и, даже не обладая богатой фантазией, можно было предположить, что сжимает он в них далеко не фигу.

Это был человек Стася. Говорили, что он нем. Возможно. Во всяком случае, Ольга ни разу не слышала его голоса и даже не пыталась его разговорить. Поначалу его присутствие смущало ее, это сродни тому, когда дама заходит в туалетную комнату, а галантный кавалер подглядывает за ней через неприкрытую дверь. Потом Ольга привыкла к его постоянному присутствию и даже смирилась с его тяжеловатым взглядом и неулыбчивым лицом, а позже и вовсе перестала замечать его, как это бывает с собачонкой, приставшей на улице и терпеливо семенящей следом.

Поэтому каждую прогулку в обществе Стася она воспринимала радостно.

Нельзя сказать, что последний год она чувствовала себя словно бы под домашним арестом. Были обычные развлечения: рестораны, где не в диковинку голые грации, танцующие между фужерами с шампанским, выезды на природу, где существовал свой традиционный набор — стрельба из автоматов по выпитым бутылкам, купание нагишом и прочие прелести. Но не редкость и походы в театры, до которых, как оказалось, Стась был весьма охоч, а в своей среде даже слыл театральным интеллектуалом.

Этот день стал именно таким, только в этот раз они направлялись на какую-то крупную светскую тусовку, где, как обещал Куликов, в компании дюжины известных политиков будет десятка полтора деятелей искусств: художники, писатели, поп-звезды. Мероприятие было ангажированным, под острый соус и великолепные отбивные нарождающаяся партия с импровизированной трибуны хотела запустить бациллу политики в светлые умы. Вряд ли им это удастся — голодное брюхо к учению глухо.

Куликов хотел пойти на это сборище не потому, что нуждался в общении. По характеру он был малоразговорчив, а если все-таки говорил, то его речь больше смахивала на разговор бравого генерала с необстрелянными солдатами. Ему просто были необходимы свежие ощущения, без них он высыхал. Нечто подобное испытывает наркоман, умирающий от ломки до тех пор, пока в его кровь не попадает очередная доза. Соседство с опасностью наполняло жизнь смыслом, и это был единственный наркотик, к которому Куликов оставался неравнодушен.