Одинаковые
Шрифт:
– Что ты, Люсьена, какие дети? Дай хоть молодостью и свободой насладиться в полной мере! Нет, к детям я еще не готов, жертвовать ради них ничем пока не хочу!
Сердце у Люськи испуганно екало, но она, прижавшись к мужу, робко продолжала гнуть свою линию:
– А когда будешь готов?
– Чего пристала? – Грибок откидывался на спину, довольно ухмылялся. – Разве плохо тебе со мной? Зачем нам еще какая-то обуза?
Люська, затаив дыхание, переваривала услышанное и, несмотря на свою сумасшедшую любовь, пыталась протестовать:
– Разве дети – обуза? Как же без них? Для чего жить-то без детей? Для чего?
Грибок мгновенно раздражался, досадливо отворачивался к стене и сразу засыпал, а Люська, глядя в потолок, долго маялась без сна и смахивала непрошеные слезы разочарования.
Эти разговоры продолжались довольно долго, но, к сожалению, безуспешно. Люська, упрямая и настойчивая, поначалу даже не сомневалась в своей победе. Она считала, что непременно убедит мужа в своей правоте.
Маме, которая тоже мечтала о внуках от единственной дочери, она так и говорила:
– Подожди немножко, мамочка, не торопи события. Все наладится. Мужики всегда позже взрослеют, он просто боится ответственности. Это нормально.
– Да ведь он уже не мальчик, – хмурилась мама. – И потом… Дети – это же такая радость!
– Ой, мама! Я тебя умоляю, – недовольно фыркала Люська. – Он сам настоящий ребенок еще…
Но, втайне от мамы, она порой недоумевала: «И чего он так упирается? Может, просто не любит меня? Ведь от любимого человека всегда хочется детей?»
Зима сменила осень. За весной пришло лето. Бежали, не останавливаясь, дни и ночи. Из дождей рождались буйные метели, отцветала сирень, опадала черемуха, золотой ковер осени заваливало сугробами. Февраль грыз землю морозами, август одаривал арбузами…
А Грибок все не сдавался. Не соглашался. Не уступал.
Люська, исчерпав все возможные аргументы, вдруг будто прозрела. Поняла, что все ее потуги напрасны. Она внезапно осознала, что любимый муж не стремится стать отцом, не горит желанием иметь большую семью. Он, словно непробиваемая скала, не то что не чувствует ее боли, не отзывается на ее слова, а даже и слышать их не хочет…
У Люська словно пелена с глаз упала. Ей открылось вдруг то, что было шито белыми нитками и давно уже казалось очевидным всем, кроме нее. Простившись с иллюзиями, девушка долго и отчаянно плакала на плече у любимой подруги, горевала вместе с мамой, расстроенной больше, чем дочь, и, наконец, приняла трудное решение.
Рассталась Люська с Грибком буднично: просто сложила свои вещи в огромный чемодан и, дождавшись удобного часа, съехала на съемную квартиру. Бывший муж не очень-то и расстроился, попыток вернуть жену не делал, лишь один раз перехватил ее по дороге на работу, остановил жестом, не терпящим возражения.
– Люсьена, ты чего сбежала? – смачно сплюнув, поинтересовался он.
Люська, отчаянно сдерживая сбившееся от волнения дыхание, густо покраснела.
– Я не сбежала. Просто ушла.
– Почему ушла? – он явно сердился.
Тут Люська, что называется, закусила удила. Вспыхнув от забурлившей в душе обиды и нахлынувшей злости, она громко выпалила ему в лицо:
– А тебя что больше бесит: что ушла или что не спросила разрешения?
Грибок даже растерялся от неожиданной агрессии, недоуменно потоптался на месте.
– Ну, и черт с тобой! Ушла и ушла. Скатертью дорога, – он повернулся и ушел, не оглядываясь.
Так закончилась первая Люськина попытка стать счастливой. Правда, потом долго душа болела. Долго она маялась, томилась, отвыкала, забывала…
Обида ведь быстро не уходит, точит и точит сердце, сковывает волю, покоряет ум и заставляет совершать необдуманные поступки. Человек теряет время, замыкается, тонет в своих обидах. Худеет, бледнеет, болеет. Но, если хватит силы и выдержки, через какое-то время начинает возвращаться к жизни.
Люська целый год ходила, не глядя на прохожих. Улыбаться перестала, аппетит потеряла, домой в село не ездила. Переживала боль свою. Скучала по Грибку. Томилась. Потом злилась и нервничала, плохо спала. Старательно вычеркивала из сердца неблагодарного мужа, выбрасывала из памяти его слова, хоронила свою несбывшуюся любовь.
А однажды, проснувшись, вдруг улыбнулась этому миру, встала под холодный душ, выпила крепкого чаю и стала собирать вещи. Поняла она внезапно, что нечего ей делать в чужом краю, коли бог ей здесь счастья не дает. Ведь правду говорят: где родился, там и сгодился.
Собрала Люська вещи, огляделась, присела на краешек чемодана и, по древнему обычаю, помолчала на дорожку. Улыбнулась грустно.
– Ну, вот и все…
До самого села девушка сосредоточенно глядела в окно на пролетающие мимо дома, леса, луга, поля. И с каждым километром, приближающим ее к родному селу, она словно оживала, пробуждалась и воскресала. Войдя в отчий дом, Люська кинула вещи на пол, расцеловала тогда еще живого отца и заплакала, обняв подбежавшую мать.
– Хватит! Хлебнула я городской жизни, – всхлипнув, заявила она.
Так лучшая Настина подруга опять оказалась в селе. И зазвенел ее смех, и ожил Дом культуры, наполнившись детскими голосами.
Много воды утекло с той поры, а Люська все не менялась. Вот и сегодня, влетев без предупреждения в кабинет Насти, она откинула длинную челку с высокого лба, плюхнулась на стул, испуганно глянула на подругу.
– Настька, что я тебе скажу…
– Ну? – Анастасия нахмурилась. – Чего опять? Окна мыть в Доме культуры позовешь или стеллажи в библиотеке красить?
Люська всполошенно прижала ладошку к груди, словно пыталась унять колотящееся сердце.
– Настя… Тут такое…
– Да говори уже, – подруга тревожно блеснула глазами. – Что случилось-то?
– Ой, даже не знаю, как сказать, – Люська, глотнув воздуха, откинулась на спинку стула.
– Да что такое? С ума сведешь…
– Настька, я беременна, – побледнела от напряжения Люська.
Чувствуя, как сердце покатилось в пятки, Настя зажала рот ладошкой и ошарашенно уставилась на подругу.