Чтение онлайн

— Ты не хочешь пойти домой? — вдруг спросила Николь.

Я категорично покачал головой.

— Тебе действительно следует.

— Нет.

— Почему нет?

Ее голубые глаза были устремлены на меня, и я хотел ей рассказать. Я хотел рассказать ей все, но знал, что не могу. Как я мог сказать ей, что именно в этот день — из всех дней — пойти домой — это последнее, что мне хочется сделать? Как можно объяснить кому-то, как сильно тебя ненавидит твой собственный отец? Как объяснить, что он бы предпочел, чтобы в тот день вместо нее умер ты?

Я бы тоже это предпочел.

— Я не собираюсь домой. Но я могу уйти. Я не хочу… мешать.

— Ты не мешаешь, — сказала она. Ее голос был по-прежнему мягким и теплым, и это напомнило мне о моем странном сне. Хотя я и помнил все прочее, но редко помнил свои сны. — Но все же, думаю, твой отец хотел бы знать, где ты. Он должно быть волнуется…

— Поверь, — я облизнул губы, ощущая их сухость. Весь день я не пил никакой жидкости. — Он не волнуется и не ищет меня.

Казалось, она некоторое время это осмысливала.

— Ты хочешь остаться тут? — спросила она.

Мое сердцебиение чуть ускорилось.

— А можно? — мой голос был едва громче шепота.

Она кивнула и положила карандаш на тетрадь, прежде чем вновь взглянуть на меня, нахмурив брови. Она подогнула под себя ноги и грациозно встала, не используя рук для баланса. Сделав два шага в мою сторону, она села на край кровати, протянула руку и провела ею по моим волосам. Я прикрыл глаза, наслаждаясь ощущениями.

— Ты расскажешь мне о ней? — мягко спросила Николь, в то время как ее пальцы скользнули за мое ухо.

Я посмотрел ей прямо в глаза, ища в них сам не знаю чего. Никто никогда не спрашивал меня о маме, очевидно из-за того, что все в городе ее знали. Раньше я никогда ни с кем про нее не говорил, и я осознал, что на самом деле хотел рассказать о ней Николь.

— Она играла на пианино. — Я снова зарылся головой в подушку. — И писала пьесы. Она написала мюзиклы и даже музыку к ним. Ни один из них не был особо популярен, но множество различных театральных групп их ставили. Всем всегда нравилось то, что она писала.

— Я бы хотела увидеть некоторые из них, — сказала Николь. Я снова перевел на нее взгляд.

— Правда?

— Да, правда, — она слегка улыбнулась, но мимолетно.

Мой разум кружился и пытался переварить… все это. Было очень сложно просто не смотреть на нее. Я старался не сильно задумываться о том, что нахожусь в ее спальне, лежу в ее постели, в то время как ее рука прикасается ко мне, и о том, что ее отца, очевидно, не будет до утра.

— Так ей очень нравились пьесы?

— Да.

— Поэтому ты можешь цитировать Шекспира?

Я кивнул.

— Она любила Шекспира, — тихо сказал я. — Она все время мне его читала. Когда я был маленьким, мы ставили некоторые сценки с соседскими детьми.

— Звучит весело.

— Так и было. — Я осознал, что немного улыбаюсь, вспомнив одного из ребят, жившего ниже по улице. Я не мог припомнить его имени, но он был таким забавным, когда начал петь строки из «Гамлета», которые услышал в одной из серий старого сериала «Остров Гиллигана».

Я вновь закрыл глаза, когда она продолжила водить рукой по моим волосам. Ее пальцы были такими теплыми, и я мог точно чувствовать, где именно они прикасались ко мне, даже когда траектория их движения менялась. Я снова открыл глаза и обнаружил, что она смотрит на меня. Не определив выражение ее лица, я задумался, не сожалеет ли она о своем решении позволить мне быть тут с ней.

— Мне правда можно остаться? — переспросил я для ясности, и чтобы дать ей возможность отказаться, если она передумала. Мне не хотелось этого. Я не хотел уходить.

— Ты можешь остаться, — кивнула она, — при одном условии.

— Каком? — спросил я, будто не был готов согласиться абсолютно на все, что бы она ни потребовала. Однако понимая это, я, тем не менее, не перестал волноваться о том, что она захочет взамен.

— Ты должен что-то поесть, — сказала она с совершенно серьезным выражением лица. — У меня такое чувство, что ты не ел весь день.

Я слегка улыбнулся и кивнул.

— Я приготовила блюдо мексиканской кухни, — сказала она, и я заметил, как ее щеки чуть порозовели, и она опять прикусила нижнюю губу. — Тебе нравится энчиладас?

Я прыснул через нос, стараясь сдержаться, но безуспешно.

— Да, нравится.

— Мексиканский рис с фасолью?

— Определенно. — Словно моей реплике не хватало восклицательного знака, мой желудок заурчал в знак признательности за такую идею. Более удивительным, чем возвращение аппетита в такой день, было осознание, что я также был странным образом расслаблен в ее присутствии.

Мою голову заполонили слова Шекспира: «У ней был нежный, милый, тихий голос — большая прелесть в женщине»42. Каким-то образом, Николь удалось успокоить мой разум.

Как она это сделала?

Черт.

Николь умела готовить.

Возможно, я просто давно не ел ничего по-настоящему домашнего, но приготовленная ею мексиканская вкуснятина была лучшим блюдом на моей памяти. Когда она сказала «рис с фасолью», я предположил, что это будет полуфабрикат из коробки, но она явно от начала и до конца готовила все сама, вплоть до свежего перца чили.