Чтение онлайн

— А разве нет, разве виноватые не должны быть наказаны?! — Жарко шептал толстяк Плахов. — Меня без решения суда лишили свободы, подвергают мою жизнь смертельной опасности, тот, кто придумал это, кто осуществил это должны ответить. Это преступление против мирового порядка, против всемирно объявленных ценностей. Двойная игра, ведь те, кто посылают нас сюда, сами-то ничем не рискуют!

— Откуда вы знаете?

— Что?

— Я теперь прихожу к выводу, что происходящее не преступление против мирового порядка, как вы говорите, а прямое требование, условие существования этого самого порядка.

— Вы хотите сказать, что раз мы здесь находимся, значит так и надо? И виноватых нет, и не надо их искать?!

Географ тихо покашлял.

— Не надо.

— Ну, это философия барана, которого тащат на бойню.

— Не надо искать, потому что они уже найдены. Виновны, пожалуй, мы. Вам что, такое даже в голову не приходило?! Вы думаете, что если вы никого ТАМ не зарезали, не изнасиловали, ничего не украли, то значит и чисты абсолютно, и вин за вами никаких нет?

— А если я именно так и думаю? Детей и жену я любил, налоги платил, карьера моя развивалась естественно

— Тогда ваше положение еще хуже моего, господин прапорщик.

— Ваше лучше, потому что вы смирились. Может, вы уже и не хотите отсюда выбраться?

Географ опять покашлял.

— Дело в том, что слишком этого хотеть, это мешать себе выбраться.

— Не понимаю.

— Да и я не очень-то понимаю.

Вершины елей там вверху образовывали что-то вроде рамы с неровными темными краями. Звезды дрожали в ней, как в глубине колодца. Внезапно из-за края рамы показался бледный язык ночного облака. Потом второй. Облака бесшумно, не слишком быстро, но вполне уловимо для глаза закрывали звездную картину.

— Тут, как мне кажется, действует какой-то закон. Нас сюда послали, чтобы мы прошли некий путь, и главное — не слишком испачкаться, не замызгать свой чистый лист.

— Что вы имеете в виду, какой лист?

— Нашу вину ТАМ сочли, и искупление ей назначили в виде такого вот военизированного чистилища. Чтобы выбраться отсюда куда-нибудь, надо себя проявить. По моим наблюдениям, а я здесь давно, особая воинская доблесть не является путем к спасению. Чем больше ты убиваешь этих самых ворогов, тем выше становишься по должности, то есть, увеличиваешь свою возможность убивать. Военачальники ходят в тисках своей должности, как в панцире. Защищая, панцирь ведь и отягощает.

— Но тогда, следуя вашей логике, надо бросить оружие и сдаться?

Географ вздохнул тяжело и шумно, и как будто подогнал облака там наверху, лишь несколько одиноких звездочек осталось сверкать меж их туманными языками.

— И это не способ. Тут так устроено, что плен не спасение, уж, по крайней мере, не всегда спасение. Моему первому командиру Евпатию Алексеевичу, в плен попавшему, вырезали сердце.

— Кто?!

— Индейцы, какие-то дурные ацтеки. Такие у них военные ухватки — пленных приносить в жертву Богу с перьями. Самураи в этом отношении тоже не подарок. Они на пленниках учатся отрубать голову так, чтобы она не полностью отскочила после удара мечом, а осталась висеть на одной коже. Это очень важное умение для товарища того самурая, который делает себе харакири. Позор, если голова распоровшего себе брюхо, будет потом отрублена неправильно.

— Слава Богу у нас, у русских таких обычаев нет.

Александр Васильевич зевнул.

— Я бы не слишком гордился. Все зависит от того, что нам прикажут. Велят пытать-расстреливать — будем.

— Лично я не буду стрелять в безоружных, это же палачество!

— Правильно. Индейцы, которым было велено резать Евпатия Алексеевича, тоже отказывались. Даже наказание принимали за это. Но один таки нашелся. Доброволец. Потому я и считаю, что плен это не выход. Всегда у всякого народа найдется такой доброволец.

Было слышно, как тяжело дышит в край своего плаща прапорщик Плахов. Александр Васильевич, напротив, дышал ровно, даже удовлетворенно.

— Так что, на данный момент, главный вывод пока такой: много убивать — бесполезно, дать убить себя — тем более. Сдача в плен, может оказаться самоубийством. Надо искать какой-то четвертый путь. Как-то так воевать, чтобы и воевать, и в то же время не воевать.

— И вам это удается?

— Судя по тому, что я все еще здесь — нет, судя по тому, что я все еще жив — может быть?

— Но конец-то всему этому быть должен.

Твердило зевнул.

— Я лично предпочитаю считать, что нет, или, по крайней мере, не такой, какого ждешь. Ведь, когда вы ТАМ жили своей жизнью, вы ждали от нее чего угодно, повышения по службе, измены жены, перелома ноги, но никак не того, что имеете сейчас.

— Но ведь…

— Не удивлюсь, если окажется, что мы обречены тут, если угодо, вечно путешествовать из одного обмундирования в другое, как душа индуса путешествует из тела в тело.

— А я слышал разговоры, что количество этих, ну, столкновений, ограничено. Никогда не бывает меньше трех, но и не больше семи или восьми. И бывает еще последний, финальный бой. С самым сильным, самым страшным врагом, но последний!

— Ну что вы пристали ко мне со своим Армагеддоном! — Вздохнул Твердило. — Я уже сплю.

Облака окончательно завладели небом.

Фурцев закрыл глаза.

И сразу же открыл.

Его разбудил хруст приближающихся шагов. Глаза спросонья ничего не понимали, в них лезла какая-то белесоватая муть.

Шаги приближались.

Проспали! вскинулась паническая мысль.

Фурцев вскочил на ноги, отбросив тяжелый от снега плащ. Его окатило холодом, как будто он нырнул в прорубь. Вот именно — снег. Ночью выпал снег. Шагах в десяти от запорошенной ямы, где лежала вся его команда, он увидел маленького снеговичка — присыпанного белым Александра Васильевича. Он сидел, прислонившись плечом к стволу дерева, поставив ружье между колен. И конечно ничего не слышал!

Фурцев вырвал из-за пояса пистолет.