Чтение онлайн

Наконец Елова в гневной досаде стукнула клюкой об пол и быстро вышла. Все притихли, понимая, что она разгневалась не на шутку, но без нее сразу стало легче дышать. Без Еловы Берестень быстро уговорил родовичей и вскоре уже стоял перед Све-телом с тем самым ответом, которого тот и ждал.

Должно быть, во всем роду Вешничей был только один человек, которого мало занимала судьба священной рогатины. Это был Брезь. Для него хмурый и промозглый день предзимья дышал теплом и свежестью месяца кресеня [71] . Вчера он попросил у Горлинки ее невестино обручье и она дала, не размышляя, и улыбнулась, и сама надела браслет из чеканного серебра ему на запястье. И всякий, кто увидит Брезя с этим браслетом, будет знать — он сговорился с невестой. Всю дорогу домой от Моховиков Брезь жалел, что никто ему не встретился и не увидел обручья, знака его счастливой любви, — ему со всем миром хотелось поделиться своим счастьем. С этим браслетом он теперь мог идти с родичами сватать девушку и знать, что не встретит отказа. Кое-где и сейчас еще умыкали невест, но над Белезенью в последние два-три поколения сватались добром, а от прежнего обычая осталось обыкновение вместо девушки приносить домой ее обручье. Особенно зимой — а в теплый месяц кресень можно и побегать.

Целый день Брезь любовался обручьем, и ему казалось, словно сама Горлинка уже здесь, с ним. Он перебирал в памяти все встречи с Горлинкой, начиная с самой первой, в Ярилин день, блаженно мечтал о близкой свадьбе, уже видел Горлинку хозяйкой возле печи в своей родной избе, видел даже с ребенком на руках… Оставалось только одно дело — а потом можно идти к Берестеню просить о сватовстве.

В мечты и счастливые мысли Брезя лишь изредка врывались обрывки возбужденных разговоров родни. Ему были безразличны сейчас все рогатины на свете, включая и Оборотневу Смерть. Услышал он только одно: «Елова ушла». У него было дело как раз к Елове, и Брезь хотел тут же идти за ней следом.

К счастью, мать послала его за водой, потом попросила еще с чем-то помочь по дому, чем изрядно задержала его. К счастью, потому что если бы Брезь попался под руку разгневанной ведунье, то она сгоряча превратила бы его в зайца и мечтам о свадьбе был бы конец.

В ельник, где жила ведунья, Брезь попал только перед сумерками. Среди зеленых великанов осень была меньше заметна, но вечный сумрак и сырость нагоняли тоску. Сама избушка Еловы стояла, прислонясь бревенчатым боком к стволу огромной ели, словно опиралась на нее. Она была маленькой и тесной — видно, что строили для одного человека, у которого не будет детей и внуков.

Елова не ответила на стук, но на низком сером крылечке не лежало ветки — это означало, что хозяйка дома и путь к ней не закрыт. Толкнув низкую дверь, Брезь шагнул через порог, вгляделся, стараясь увидеть саму ведунью. В тесной избушке было совсем темно, только посередине, на полу, красным пятном пламенела горка углей в открытом очаге. Его слабый свет позволял разглядеть сидящую рядом на полу темную фигуру, похожую на огромную нахохленную птицу.

— Ты! — раздался из темноты голос ведуньи, как будто удивленный слишком точно сбывшимся предсказаньем. — Пришел-таки! Скоро же!

Брезь так понял, что войти ему не запрещают. Притворив за собой дверь, он шагнул к очагу и поклонился.

— Здорова будь, матушка, и пусть голос твой всегда слышат боги! — вежливо начал он. — Дозволишь мне одной малостью тебя побеспокоить? Я ненадолго, дело-то у меня простенькое, тебе на один чих, а у меня вся судьба моя от него зависит.

— Хватит болтать, дело говори быстрее, — буркнула Елова. — Дело на один чих, а разговоров с три короба!

— Я вот чего пришел, — торопливо продолжил Брезь. — Я, матушка моя, жениться хочу. Хочу Горлинку из Моховиков за себя взять, дочку Прибавы и Долголета. Она сама-то согласна. А стали мы с ней дедов и бабок вспоминать — запутались. Ведь в каждом колене у них по восемь человек! Помоги, матушка. Скажи — ведь у нас в семи коленах нет родства? Можно мне ее сватать?

Брезь замолчал, волнуясь в ожидании ответа. Закон рода суров — если они с Горлинкой родня в шестом-седьмом колене, то свадьбе не бывать, какая бы тут любовь ни приключилась. А Моховики и Вешничи роднились часто, и поди упомни всех бабок и дедов, которые уже вполне могли успеть пережениться между собой. А если она сестра — хоть в омут кидайся, а ничего не переменишь.

Ведунья вдруг тихо, со злорадством засмеялась, и Брезь похолодел.

— Что ты? — воскликнул он, забыв обычное боязливое почтение, подался вперед, стараясь разглядеть во тьме лицо ведуньи. — Что ты смеешься? Или мы с ней родня?

А Елова все смеялась, не отвечая, и отчаяние переполнило Брезя. Видно, так и есть! Мигом весь мир для него перевернулся, на месте цветущего луга развернулась черная гарь. Весь свет стал темным и холодным, как эта избушка. Не сбыться его мечтам! Пропало их счастье, обманула любовь! Как теперь жить? Горлинка, жизнь его, теперь все равно что умершая. Но как увидеть ее женой другого, как самому вести в дом другую хозяйку? Брезь не верил, не мог поверить, что судьба к нему так жестока, задыхался от душевной боли и все равно не верил.

— Судьба! — вдруг разобрал он в смехе ведуньи. — Судьба! Вот она! О волке речь, а волк навстречь!

— Что — судьба? Что — волк? — отчаянно воскликнул Брезь, не понимая, чем и зачем она его морочит. — Говори хоть толком!

— Толк! Да в чем ты знаешь толк, голубь мой сизокрылый? За девками по роще гонять? — с издевкой спросила Елова, все еще посмеиваясь. — Ты хоть знаешь, что ныне судьба твоего рода решается? А тебе одна твоя девка весь белый свет застит! Как щенок слепой. Род гибнет — а ему невесту подавай!

— Что там род — старшие разберутся, — уже потише, растерянно ответил Брезь. — Меня-то все равно не спросят. Молод я еще родовые дела думать, мне в своих бы разобраться.

Теперь он не знал, что и думать. Может, все-таки рано отчаялся?

— Старшие! — с горькой насмешкой и презрением повторила Елова. — Тебе девка, а им шкурки да мешки глаза затворили. Они хуже тебя слепы. Не старшие, а ты! Ты один теперь судьбу рода решишь!

— Я? — Брезь был совсем сбит с толку. В темноте он не видел ни стен, ни пола, на котором стоял, ни ведуньи, с которой говорил, а видел только краснеющие, медленно меркнущие пятна углей в очаге, и все это казалось ненастоящим, похожим на путаный и пугающий сон. — Да как же — я? При чем я? Я всего-то и хочу, что на Горлинке жениться! Мне уж пора! Ты только скажи — можно?

Елова перестала наконец смеяться и сидела молча, обхватив колени, похожая на большую нахохленную птицу. Потом она тихо, безразлично заговорила, глядя в дотлевающие глаза углей:

— Я спрашивала богов и предков о судьбе рода. Я спрашивала, что с нами будет, если мы отдадим священную рогатину в чужие руки.

Ведунья уронила руку, взяла что-то с пола возле очага, и Брезь разглядел, что там лежат ее гадательные амулеты — птичьи и звериные косточки с процарапанными таинственными знаками, щепки разных деревьев, зачерненные углем с одной стороны.