Чтение онлайн

Когда рассвело и гостям пора было трогаться в путь, воевода Пабедь снова пришел в избу Лобана. Хозяева уже вставали из-за стола, но воеводе Вмала тут же предложила ложку, обмахнула тряпкой скамью.

— Не хочешь ли каши, воевода? — гостеприимно предложила она.

— Хороша у тебя каша, видать, коли сынка такого могучего вырастила! — приветливо ответил Пабедь, и Вмала смущенно улыбнулась, обрадованная этой двойной похвалой.

Пабедь обернулся и встретил веселый взгляд Брезя. На лбу парня за ночь выросла синяя шишка — это его Ждан приложил лбом о землю, но ему были приятны слова воеводы.

— Видно, всех парней вокруг побиваешь, а? — обратился Пабедь к нему самому. — На Медвежий день против тебя не выходи?

— Не всех, — смущенно усмехаясь, честно ответил Брезь. — И посильнее меня есть.

— На всякого сильного сильнейший сыщется! — утешил его Пабедь. — Сам князь Владисвет так говорил. Не слыхал?

— Не нам он это говорил, — нашелся Брезь, но согласился: — А и правда умно сказал.

— Так ты обиды не держи на нас, воевода! — подал голос Лобан, лежавший на лавке. — Не со зла парень! Молодой он, сам знаешь…

— Да не держу я обиды! — снова уверил его воевода. — А пришел я к вам вот зачем. Не отпустишь ли ты сына в дружину ко мне? А ты, парень, не хочешь ли в кметях ходить?

Вмала изумленно ахнула, Лобан промолчал. А Брезь встрепенулся: на него словно повеяло свежим ветром. Уехать с займища, из этих мест, где он каждый пень в лесу знает, навсегда бросить соху и косу, стать кметем, ходить в битвы, видеть новые земли… У него дух захватило от радостного предвкушения, белый свет широко распахнулся перед ним на все семьдесят семь ветров, увлекательная славная жизнь виделась ему впереди, и в этой жизни не было томительной тоски по Горлинке, от которой ему здесь, дома, не избавиться никогда.

— Да я… да хоть сейчас! — От волнения Брезь забыл даже спросить, отпустит ли его отец. Кровь бросилась ему в лицо, глаза заблестели, и воевода Пабедь улыбнулся в полуседую бороду, радуясь, что не ошибся в этом парне.

— Да как же? Да ты куда? — Лобан даже приподнялся на лавке, морщась от боли в спине. Предложение воеводы удивило его, а радость сына встревожила. — Ты куда собрался? Из дому? В даль такую? Дома-то кто будет?

Лобан не сразу нашел подходящие слова. Ему вовсе не хотелось отпускать — должно быть, навсегда — своего единственного сына, опору в старости, продолжателя рода. Вмала тихо запричитала, ей вторила Спорина.

— Тошно мне здесь, батюшка! — горячо убеждал отца Брезь. — Мне теперь здесь не жизнь, а мука одна!

Да и не забуду я вас. Чем смогу, помогать буду, может, и повидаемся еще. Звончев ведь не на том свете!

— Молодец у вас сын вырос, не последним витязем станет, — уговаривал и воевода. — В поход сходим — и три гривны ваши! Разбогатеете, как и не снилось!

— Не надо мне богатства, мне сын нужен дома, один он у меня! — не сдавался Лобан. — Вот я лежу, спиной маюсь, кабы не он, кто стал бы землю пахать? Нет, у кого сынов много, пусть их в кмети и шлют, а у меня один!

Воевода не хотел так просто сдаться и пошел уговаривать Берестеня. Тот сначала тоже отказался отпустить парня, но Пабедь, быстро его понявший, предложил за Брезя две гривны, и Берестень заколебался. Наконец порешили на том, что Брезь отправится в Звончев, когда Лобан оправится от хвори и сам сможет работать. Одну гривну из двух обещанных Пабедь сразу оставил на займище, а вторую пообещал прислать, когда получит парня.

Брезь с досадой принял эту отсрочку. Ворота к новой жизни уже были открыты перед ним, властный зов тянул его к этой неизведанной дороге. Ему вспомнилась Елова, ее предсказание, услышанное осенью, когда он спрашивал ее о своем родстве с Горлинкой. Ведунья говорила, что судьбой ему назначено носить оружие и стать воином. Тогда он не послушался веления судьбы, хотел изменить ее, но она жестоко отомстила, отняв у него невесту. И теперь Брезь сам стремился к тому, от чего полгода назад отказался. Зов судьбы властно звучал в его душе и звал на предначертанную дорогу. Ждать до выздоровления отца было тягостно, но Брезь смирился, понимая, что это необходимо. Не Милава же будет дрова рубить!

— А коли что… — сказал ему на прощание воевода Пабедь, пока не слышали родичи. — Коли старики передумают… Так я не спрошу, добром ты из дому ушел или своей волей.

Брезь кивнул. Ничего не ответив вслух, он твердо решил уйти, даже если отец, выздоровев, все-таки откажется его отпустить. Он понял свою судьбу и хотел следовать ей.

Милава пробыла с Похвистом в лесу до самого полудня и ничего не знала об этом уговоре. Отыскав укромную полянку над речкой, она пустила жеребца пастись, а сама сидела над маленькой лесной речушкой, медленно чесала волосы и смотрела на бегущую воду. А на другом берегу, в густых зарослях, неслышно лежал волк с красной искрой на дне зрачка и смотрел на нее. Теперь он не уходил далеко от займищ, словно крепкая привязь держала его здесь. Волнующий и желанный запах Милавы привел его сюда, но Огнеяр не решался ей показаться. Его тянуло к Милаве, но какая-то невидимая стена стояла между ними и не пускала его к ней. Сумеет ли он примириться с людьми и снова жить среди них? А чем обернется его решение стать Князем Волков? Отбить это звание можно только в поединке. Огнеяра можно было порой назвать безрассудным, но его безрассудства на такой поединок хватало еле-еле. И он не мог быть полностью уверен, что победит. «Меня сейчас вроде как нет в живых! — с горечью думал он, сквозь заросли глядя на девушку, любуясь ее лицом, таким милым и родным для него, ее волнистыми светло-русыми волосами, тонким станом в нарядно вышитой беленой рубахе. — Нельзя мне туда!»

И все же его тянуло встать, перебрести мелкую речку, выйти на тот берег, прижаться волчьей головой к боку Милавы, почувствовать ее ласкающую руку у себя на загривке. Огнеяр был уверен, что она не испугается, что она узнает его и в волчьем обличье. Но нет. Может быть, он погибнет, и ей придется забыть его. Пусть забывает сейчас.

Огнеяр лежал неподвижно, только волчьи уши настороженно подрагивали. И человеческая тоска томила его сердце. Ему вдруг показалось, что он видит Милаву в последний раз. Не разбираясь, откуда эти мысли, и не пытаясь их прогнать, Огнеяр просто смотрел на девушку, стараясь навек сохранить в памяти каждую черточку ее облика. Боги дали им любовь как награду и проклятие, их счастье затерялось где-то далеко, так что разве сам Солнечный Хорт [101] добежит туда. «Как зимою земля ждет весны, так я жду тебя, — вспомнилось Огнеяру старинное заклятие, песня самой Лады. — Пока бежит вода в Светлом Истире, пока шумит ветер в ветвях деревьев, я жду и ищу тебя. И как ветер не найдет покоя под небом, так я не найду счастья без тебя. Мы назначены друг другу судьбой и богами: ты узнала во мне человека, и мы будем вместе, если не здесь, то в Надвечном Мире мы встретимся. И там я узнаю тебя, а ты узнаешь меня». Огнеяр и не заметил, как кончилась песня, как слова потекли не из памяти, а прямо из сердца. Разве такие слова знает сердце зверя?

Но не только маленькая лесная речка — грань Надвечного Мира пролегла между ними, и даже неукротимый оборотень, Огненный Волк, не мог преодолеть ее.

Милава вдруг подняла голову, словно что-то потревожило ее слух, огляделась, посмотрела в заросли. Огнеяр вздрогнул — он знал, что она не может его видеть, но ее взгляд был устремлен прямо на него, он мог заглянуть ей в глаза. Словно молния пронзила Огнеяра, волчья шкура сама собой сползала прочь, все его существо рвалось к ней.

Но Милава, так ничего и не увидев, опустила глаза и снова провела гребнем по волосам. Она сама не понимала, что с ней, почему на этой неприметной полянке память об Огнеяре особенно обострилась и наполнила ее тоской, какой она не знала за всю эту долгую зиму. Слезы наворачивались на ее глазах от нестерпимого желания увидеть его и от безнадежности этого желания. И тут же она верила, что они будут когда-нибудь вместе, — эта вера нужна была ей, чтобы жить. «Как зимою земля ждет весны, я жду тебя. И как ветер не найдет покоя под небом, так я не найду счастья без тебя…»

На заре Ярилина дня [102] алое сияние широко разливалось по небу, обещая хороший день. Но в ельнике и сейчас было сумрачно и неуютно. Зеленые раскидистые лапы застили свет, рыжая хвоя проминалась под ногами, пробирал сыроватый холодок, давая знать о близком болоте. Тропинка между елями была едва заметна, чужой и не найдет.

Выставив вперед локоть, Лобан старался защитить лицо от хлестких ударов еловых лап, и скоро весь рукав почти до плеча намок, хоть выжимай. По всему телу от него рассыпалась зябкая дрожь, едва утихшие боли в спине с каждым неловким шагом заново напоминали о себе. То и дело ветки цепляли за рубаху, норовили сбросить с головы шапку — еще покланяешься Лесному Деду!