Охотничьи тропы
Шрифт:
Не ответив, Николай начал развязывать тугой узел мешка.
— Стариковское дело кроты, — продолжал Лаврушка, скаля молодые ровные зубы. — Летом — гуляй с палочкой как за грибами. Ставь капканы, да собирай по рублику за шкурку. Зимой — на что лучше под овчиной? А то ходи, мерзни… Убьешь или нет — как удастся…
— Не знаю, как вы, мы убиваем, — не глядя на собеседника, ответил дед, вытаскивая из мешка связку пушнины.
— Зайчишек, дедушка, стараешься, — рассмеялся Лаврентий.
— Лисички, бывает, попадают, — сказал Николай, выкладывая на прилавок пяток огневых шкурок.
— Небось стрихнином? — понимающе подмигнул Лаврентий.
— Но, ты! — заревел дед, надвигаясь на собеседника. — Без толку не завирайся!
— Серчать, дедушка, не нужно, — перестал улыбаться Лаврентий. — Это последний человек, если шуток не понимает.
Дед Николай отлично понимал шутки. Однако хорошие, а эта была скверной. Потому что полтора десятка лет назад судили Николая — тогда еще никто не звал его дедом — за это самое дело, за стрихнин.
Издавна по старой привычке травил волков и лис Николай, от отца научился. До империалистической войны первым человеком считался — волков-то была сила, напасть. На суде Николай так чистосердечно и объяснил причину. «На том и конец, даешь слово?», — улыбнувшись спросил судья. «Как бог свят!» — не к месту ляпнул Николай.
Дали Николаю условно, и он слово держал. О стрихнине, о том, как коптят на можжевеловом дыму рукавицы [8] давным-давно забыл.
Гаврила Иванович — приемщик — и тот за старика обиделся.
8
В целях предохранения привады, куда заключена отрава, от запаха человека, приваду не трогали голыми руками, а только в рукавицах, предварительно окуренных можжевеловым дымом.
— Знаешь, Лавруша, поговорку, — водя по пушистому лисьему меху ладонью, спросил он, — «кто старое помянет»? Николай, даром что старик, по сдаче от тебя не отстает.
Взять хоть лисиц.: с этими будет тридцать пять шкурок… А у тебя сколько?
— Тридцать шесть, — неохотно ответил Лаврентий.
— Вот, — Гаврила Иванович отложил шкурки, — до конца квартала неизвестно, кто кого перекроет.
— Я, — не успев остыть, выпалил дед Николай. — Я и перекрою!
— Ишь какой сурьезный старичок! — прищурился Лаврушка.
— Вот, вот, — подхватил Гаврила Иванович. — Вот, пожалуйста, и соревнование.
— До полсотни, дедушка, дотянешь? — подмигнул Лаврушка.
— Стар я стал шутки шутить, — ответил Николай. — Не на Камчатке живем, наше место подгороднее! За весь сезон с чернотропа по четыре десятка не заколотили… А метели пойдут? Пурга?
— Боязно? — усмехнулся Лаврушка. — Я говорю, на печке вернее.
— Ничего не боязно, — загорячился Николай. — А вот по сорока штук до конца квартала. Тебе, значит, четыре, а мне пяток… И посмотрим, кто дотянет.
Пока составляли документ, Николай много передумал, да, пожалуй, и пожалел, что погорячился. Из пустяка вышло важное дело.
Лаврушка перестал насмешничать. Прощаясь с ним на крыльце заготпункта, Николай спросил:
— Значит, по чистой совести, без всяких там подвохов?
— Я, дедушка, не больно складно подшутил, — серьезно ответил Лаврушка, — только без злобы. И тебе меня обижать не следовало бы.
— А я, Лаврушка, ничего, — смутился Николай. — Я, значит только так, без умысла…
Возвратившись домой, Николай вылил в собачью кормушку половину чугуна мясного супа, и пока старый Полкан лакал, помахивая тяжелым гоном [9] , дед прочувственно изложил своему помощнику трудности стоявших перед выжлецом задач.
— У Лаврентия смычок англо-русских, — доверительно сообщил дед Николай, — и по четвертому полю. Носы у них почутьистее твоего. Тебе, значит, приходится на опыт надеяться. Хорошо крепким морозцем прихватит — на морозе все собачьи носы одинаковы, а если мягко будет, с теми собаками равняться трудно. В холод другая беда — корка; ноги в кровь, раздерешь. Лапы, чтобы не трескались, буду тебе на ночь мазать коровьим маслом…
9
Гон — название хвоста гончей собаки.
Два дня деду везло. В первое, утро поднятую Полканом в километре от колхоза лису, Николай перехватил на втором кругу. На второй день просто подвалило счастье: вернулся к ночи, притащил пару. Одну взял на гону, вторая перед вечером понорилась в деннике, откуда сумел старик ее выкурить. Зато следующие дни не принесли удачи. С большим трудом добыл Николай еще одну шкурку, а с пятой, как заколодило…
Подошел последний, крайний день… Деду недоставало одной единственной шкурки. И нужно было случиться такому несчастью, чтобы именно сегодня, в самый распоследний день напоролся Полкан на свежий след старой, видевшей виды лисы…
«Уж не этот ли окаянный попался», — настойчиво думал Николай, напрасно стараясь уловить звуки басистого голоса выжлеца, и представил себе на редкость крупного темного лисовина, известного многим охотникам в округе. Говорили — Николай не имел случая в этом убедиться, — что часть передних зубов у лисовина отсутствовала, настолько он был стар. Николай знал очень хорошо, что если увяжется надежная собака по его следу — считай день пропащим. Уйдет лис по прямой за несколько километров и начнет кружить по таким крепким местам, что лаза нипочем не угадаешь. И если нет охотника на норах — понорится, если же стоит кто на них, будет водить собаку до ночи. Гонял лисовина Полкан не один раз, но видеть старого зверя деду случалось редко, издали, а стрелять вовсе однажды, да и то неудачно — в чаще.
«Придется подваливать к собаке, на кругу словить и увести», — подумал Николай, направляясь в ту сторону, откуда не так давно доносились звуки гона.
Когда старик добрался до района гона, на безоблачном небе стояло полуденное, хоть и невысокое солнце. В его сиянии, в стеклянном блеске покрывавшей снега корки было что-то весеннее.
«Последний день. Лаврушка, небось, сдал норму и посмеивается», — думал Николай, входя в мелоча. — «Трубнуть разве еще разок?» — Николай остановился, прислушался, отвернув наушник, и потянулся было за рогом.