Охотник
Шрифт:
– Мне он неуклюжим не показался, – бормочет Медвежонок, за что получает от меня несильного пинка.
Эльф предпочитает не услышать, продолжая свой монолог:
– Из всех обитателей наших лесов единороги наиболее близки нам… были. Чуткие, благородные, почти разумные, музыкальные существа – кем они стали ныне? Красота и величие – куда вы пропали? Разум, грациозность, великодушие – все, все потеряно. Но душа – она до сих пор жалобно плачет в огромном уродливом теле. Плачет, зовет – на рассвете и на закате…
Релли украдкой вытирает слезу. Мне тоже как-то не по себе, это что же получается, рогонос – перерожденный единорог? А я и не знал раньше! Выходит, вот этот вот костяной отросток и есть знаменитый рог, что дает здоровье и долголетие, а кроме того, и иными полезными качествами обладает? Это сколько ж добычи зазря брошено – и подумать страшно!
В то же время откочерыжить рог у этой конкретной твари – не самый мудрый поступок. Эльф вряд ли поймет правильно, скорее всего, по башке получу просто ни за что. Да и тащить его… нет, в другой раз как-нибудь.
– Рогонос он или единорог, – говорю, – а уделал бы нас к Звелу за милую душу, если б раньше не успели. Пойми ты, чудак-эльф, это для тебя твари Леса свои, родные, а для нас – самые злые хищники. Зазеваешься – вмиг схарчат. И сомневаюсь я, что вот этот именно рогонос над нашими косточками плакать будет, хоть на рассвете, хоть на закате, какая бы нежная душа у него в потрохах ни болталась.
– Всего-то и надо – руку протянуть, – грустно говорит эльф. – Хоть раз попробуй, Охотник! Уж ты-то можешь, я чувствую, ведь из людей Лес вряд ли кто лучше понимает…
– Может, и рискну однажды. – Вру, конечно, но из благих побуждений.
Дон того и гляди разрыдается, а нам сейчас только плачущего эльфа не хватало. Да какой из меня охотник, коли с каждым зверем обниматься начну? С голоду ведь подохну, меня ж мое ремесло только и кормит…
– Ладно, – говорю. – Отдохнули? Привал окончен. Нам бы засветло до безопасного места добраться.
Глава 17
До безопасного места добраться не успеваем. Совсем немного – пары часов не хватает, а по темноте чапать, нет уж, увольте. Места здесь такие, можно и ногу сломать, и наступить на что-нибудь не то. Тут уж никакой эльф не спасет, ложись и помирай.
Ночь в Злом лесу не столь опасна, как старики рассказывают. Уж я-то знаю, не раз ночевать доводилось вдали от безопасных мест, и ничего, до сих пор живой. Да, в темноте и впрямь выползает такое, что дневные твари безобидными медведями кажутся. Но ведь у тебя время есть подготовиться, обереги прочитать, охранный круг провести. Не всякая тварь через углем очерченную границу переступить сможет. Вдобавок костер отпугивает, хоть и горит, прямо скажем, не ярко и потухнуть норовит то и дело, но иных тварей отпугнет исправно, не любят здешние чудища живого огня.
Однако сушняка в любом лесу раздобыть можно, злой он там или добрый. Байки о том, что сухие ветки, опадая с деревьев, ползут себе жертву искать и кровь у нее злостно высасывают, – бабкины сказки. Точнее, дедкины, не иначе как старый Сурко постарался. В жизни ничего подобного не видел и, Звел даст, не увижу. И без того страшилок хватает.
Костер горит неохотно, но гаснуть вроде не собирается. Релли ставит котелок, готовит похлебку. Господин Излон книгу читает, старую такую, в кожаном переплете. Медвежонок тихо посапывает, этот всегда минутку для сна выкроит, даже в пасти бронетуши небось дрыхнуть будет.
Я проверяю снаряжение, накладываю наговоры на стрелы. Эльф бросает на меня короткий взгляд, исчезает в темноте и время спустя возвращается, одарив меня древками для стрел – не менее пары дюжин. Это он о лесе так заботится, чтоб я сам не наломал. Благодарственно киваю, делаю вид, что прицепляю к ним наконечники. Чтоб не обиделся. Завтра улучу момент, сам сработаю, стрела хозяйскую руку должна знать. Релли как раз заканчивает с ужином, дружно достаем плошки да ложки. Эльф, понятно, от трапезы отказывается и вновь исчезает в лесу. Не забыть бы защитную черту обновить, чтоб какая бяка ночью к огоньку погреться не зашла. Долго этот остроухий по темноте ходить собирается, хотел бы я знать?
Оказывается, совсем недолго. Возвращается, присаживается рядом.
– Дежурить будем? – спрашивает.
– А сам как полагаешь? – отвечаю вопросом.
– Думаю, лишним не будет, – серьезно говорит Дон. – Девчонка первая, маг следом, я третьим, ты, Охотник, за мной, а юнец перед рассветом. Идет?
Хмыкаю согласно. Мое время самое неудобное, но мне и не привыкать. Был бы другой какой эльф, подобрее, тот бы себе что потяжелее выбрал, остроухим со сном куда легче бороться. От Дона же этого не дождешься, да и Звел с ним, как-нибудь не сломаюсь.
Подкладываю суму под голову и тут же проваливаюсь в чуткий, тревожный сон. Мышь мимо не проскочит, комар не пролетит, бронетуша не пройдет. Просыпаюсь от неслабого пинка, недовольно бурчу, не желая отпускать блаженный сон. Проклятый эльф, по-человечески разбудить не мог? Впрочем, куда ему…
– Слышишь что-нибудь? – требовательно спрашивает Дон.
Еще бы не слышать, Медвежонок храпит так, что твари подходить боятся, думают, бронетуша дрыхнет. Или нет, не все боятся, вон кусты трещат подозрительно, кто-то шастает неподалеку. Оглядываюсь – свои на месте, спят без задних ног, значит, черту не потревожили.
– Дальше слушай, – требует Дон.
Да что он привязался, в самом деле? И тут до меня доходит, да так, что сон испуганной птицей спархивает прочь.
– Трещотки котгоблинов, – шепчу я и снова вслушиваюсь в далекий стрекот – может, ошибся-таки?
Нет, все верно, этот звук ни с чем не спутаешь, как есть – боевые трещотки. Вот же не было печали!
– Как раз там, где мы заночевать собирались, – не без злорадства замечает эльф.
Вот тебе и безопасное место! Все верно, твари туда не сунутся, а вот гоблины-котгоблины – очень даже запросто.