Охотник
Шрифт:
– Не лучше, – серьезно так говорит, будто ребенку. – Город мертв, мы храним его покой. Миру живых лучше не касаться его.
– Мы не по своей воле, – говорю виновато. – Герры принцессу украли, хотят с ее помощью в Золотую башню попасть…
– В Золотой город нам хода нет, – тихонько гудит черный призрак. – Там все… другое. Доберешься, сам увидишь.
Набираюсь наглости долго уже и, кажется, скопил немного.
– Кто ты? – спрашиваю. – Нет, что страж и все такое, я понял. Но кто тебя стражем назначил?
– Великие маги так просто не умирают, – говорит с ноткой гордости. – Мы сами себя назначили… когда поняли, что сотворили. Чтобы хоть как-то искупить…
Призрак замолкает, потом повелительно кивает на дверь.
– Иди. Мы договорились.
– Мне бы наверх, – выбираю до донышка остатки наглости.
– Тогда по лестнице вверх. Дом уцелел, выберешься.
Киваю, бочком скольжу мимо него.
– Настанет день, когда Руина восстанет в прежнем блеске, – шепчет вслед призрак. – А пока мы храним то, что от нее осталось, и восстанавливаем то, на что хватает сил. Когда-нибудь…
Мне становится жутко, едва представляю, какая бездна времени отделяет мир, в котором он когда-то жил, от моего. И все же, все же… мне хотелось бы на него взглянуть. Хотя бы одним глазком.
Времени прошло куда меньше, чем мне казалось. В Руине время странно себя ведет… или это я уже говорил?
Ночь в самом разгаре, знаменитый Час Упыря. Время, когда нежить торопливо старается снять последнюю жатву человеческих жизней. Предрассветный час.
Где-то совсем недалеко зарево. Пожарного Легиона здесь уже давно нет, тушить пламя некому. Наверное, стоит прогуляться, что-то мне подсказывает, что без моих спутников дело не обошлось. Сами посудите, кому еще в голову придет костры в такое время жечь?
Идти всего ничего, несколько кварталов. И все же без приключений не обходится.
Они бросаются с обеих сторон. Замечаю в последний момент и сразу набираю скорость. Дарки! Те же самые, наверное, отлежались и вышли мстить. А я, дубина, в серебро стрелы одеть запамятовал. И не скажешь, что времени не хватало, хоть ложкой ешь. Забыл, да? Поленился? А ногам теперь отдувайся за глупую голову, и выручат ли еще – неизвестно.
Дарки ловко отсекают меня от огня. Еще бы, близко к свету они подойти не смогут, значит, и меня не пустят. А мне как раз надо туда, куда им хода нет. Свои там, чужие – после разберемся, тем более герры мне здорово должны за ту пруху. Не совсем же они сволочи бесчувственные?
Понимаю, что убежать от дарков мне не удастся. И в первый-то раз непонятно, как случилось, не иначе Хозяйка Чужих Перекрестков самолично помогла. Дарки ведь и в темноте видят, и не устают совсем, где уж мне от них оторваться. Потом резко останавливаюсь, поднимаю стрелятель.
Первый сгорает мгновенно, второй, как ни странно, не слепнет, ускользает во тьму. Наверное, зеленый огонь для их глаз не опасен.
Поворачиваюсь, чтобы бежать к горящему дому, и тут последний дарк нападает. Сзади, совершенно беззвучно. В последний миг успеваю что-то почувствовать, подставить руку со стрелятелем. Дарк сбивает меня с ног, стрелятель со звоном катится по мостовой.
Вот и все. Прими меня, Звел-охотник…
Стрелы! Одна из них должна быть с огнебоем! Тварь наваливается на меня, хватка медвежья, ни скинуть, ни вывернуться, втягиваю голову в плечи, чтобы сразу до горла не добралась, рука судорожно шарит в колчане… А, чтоб тебе! Времени нет – ощупью искать! Хватаю оставшиеся стрелы и с силой всаживаю в голову дарку. Над головой зажигается маленькое солнце, гаснет, и тьма глотает меня заживо…
Глава 31
…Маленькое солнце зажигается на вершине башни, башни Мудрости, и все на миг застывают, глядя туда, герры – с опаской, защитники Корилы – с надеждой. Последней, отчаянной, обреченной надеждой на чудо. Пламя обретает крылья, голову с клювом, становится гигантской птицей. Огненная птица окидывает раскинувшийся во тьме город, расправляет крылья и начинает петь. И песнь ее – пламя…
– Барго! Ты жив? Очнись, Барго!
С трудом разлепляю глаза… Боль. Кажется, меня гоблины поджарили на вертеле, но почему не съели?
Болит все. Мне порой изрядно доставалось в Злом лесу, да и в Руине перепадало, но сейчас – что-то особенное. И это еще полбеды. Хуже, что я ничего не вижу. Слепой охотник – действительно смешно.
– Добейте, – прошу шепотом, горло саднит, будто кипятком обожгли.
Слепым я жить не хочу. Глухим, одноруким, каким угодно – только не слепым.
– Не пори чушь, – слышу голос Релли. – Не так уж сильно тебе и досталось. Кости целы, ну, обгорел слегка, не беда. Чудо уже то, как жив остался.
Касаюсь пальцами глаз, больно. Кожа на веках облезла, бровей и ресниц как не бывало. Но глаза на месте… только не видят.
– Я ослеп, – шепчу, и слезы текут по щекам.
Плачут, когда больно… а мне сейчас больно оттого, что плачу.
– Ну-ка. – Голос Релли вмиг наполняется тревогой, прохладные пальцы касаются обожженных глаз. – Ох… да, досталось тебе…
– Совсем плохо? – Голос мой дрожит. От страха ли, от надежды – не знаю.
– Как тебе сказать… не так все страшно, как тебе кажется. Глазной нерв не задет, зрение со временем восстановится. Но глаза обожжены. И видеть ты сможешь не скоро…
Она обрывает фразу, и я словно слышу недосказанное «если вообще сможешь».
– Позвольте мне? – Это эльф. Релли уступает место, Дон глаз не касается, щупает воздух вокруг. – Ну что сказать? – слышу его голос с изрядной долей насмешки. – Стрел у него все равно не осталось, стрелятель свой потерял где-то. Для нашего похода совершенно бесполезен. Стоило стараться, отрубов от тела отгонять…
– Дон! – Голос Релли звенит от возмущения.
– Донноваль Перкутель Асморед, – едко отвечает эльф. – А вас, госпожа ректор, я бы попросил впредь диагнозов не ставить. Чтоб больных не шокировать. Лежи спокойно, Охотник, сейчас я тебе мазь наложу, два часа, и воспаления как не бывало. А глаза и не пострадали вовсе, от огня ты их уберег. А вот от яркого света в темноте…