Чтение онлайн

Москва жила тихо. Казалось, и раны её понемногу затягивались после междоусобиц братьев, и новгородские мастеровые, приглашённые великим князем, латали разрушенные крепостные стены.

Дел хватало на всех: мастеровые строили через Москву-реку мост. Обветшал он, того и гляди, рухнут вековые сваи в прозрачную гладь и сметут небольшой базарчик, который разместился на его дощатом хребте и где бойко шла торговля. А на прошлой неделе обвалились перила, и в Москву-реку попадала бесшабашная кричащая торговая публика. Насилу всех выловили.

Был Великий пост. Но, несмотря на все напасти, базары в Москве не потеряли своей живости, всюду торговали бараниной, парной говядиной и постной свининой, торговые ряды ломились от квашеной капусты, солёных грибов и всякой всячины.

Брод против обычного казался оживлённым, и на богомолье с посадов в Успенский собор сходился народ, чтобы постоять перед образами на коленях и поставить свечу за упокой или во здравие.

На гонца, который легко скакал по Нижегородской дороге, мало кто обратил внимание. Его конь уверенно топтал головки мать-и-мачехи, и комья земли весело разлетались во все стороны.

— Дорогу! Дорогу! — орал он, когда ему навстречу попадалась небольшая группа нищих с котомками на плечах. — Дорогу гонцу великого князя!

Нищие охотно расступались и, сняв с голов дырявые шапки, смотрели вслед. Не дай Бог, ещё и плетью угостит. Пусть себе скачет.

— Дорогу! — орал гонец, когда конь ступил на мост и, цокая подковами по свежетёсаным доскам, поспешил дальше.

Мастеровые пропускали лихого гонца, а потом, как и прежде, сноровисто работали топорами. Гонец обогнал старух, спешащих на богомолье, обдал грязью нарядную девку, идущую по воду, и выехал к китай-городской стене.

Великого князя гонец заприметил сразу. Василий стрелял из лука в чучело, ряженное в татарский кафтан. Три стрелы торчали из горла, четвёртая, пущенная менее удачно, воткнулась в плечо. Молодой рында стоял подле государя и подавал ему стрелы. Гонец попридержал коня, посмотрел, как великий князь, прищурясь, целится. Пальцы Василия разжались, и стрела, весело запев, воткнулась в глаз «басурману».

— Государь, князь великий! — упал на колени гонец. — С Нижнего Новгорода я, воеводой Оболенским прислан. Сыновья Улу-Мухаммеда в окраину русскую вошли, по всему видать, к самой Москве спешат!

Василий Васильевич посмотрел на чучело. Стрела пробила голову, выдернув с обратной стороны пук соломы. А ведь татарин так стоять не станет. На поле боя кто первый пустит стрелу, тот и прав! Покудова русич один раз стрелу выпускает, татарин уже четвёртую готовит. В чём же хитрость? Быть может, в том, что татарин за дугу тянет, а русич привык тетиву натягивать?

Василий Васильевич не однажды наблюдал, как татары стреляли из лука. Их быстрота и точность всегда поражали его. Одним движением, не выпуская тетивы из пальцев, они доставали из колчана стрелу, прикладывали её к дуге, и мгновенно она уже летела в цель. И русским надо воевать так же, однако традиции на Руси совсем иные. Но не было в стрелах, пущенных татарами, той мощи и силы, которой отличались стрелы русичей, способные пробить даже крепкий панцирь.

Призадумался Василий: опять Улу-Мухаммед.

Василий помнил его огромным, шумным. Хан охотно откликался на шутки своих мурз, и его громкий голос беспрестанно сотрясал своды дворца. И кто мог подумать, что пройдёт совсем немного времени — и его власть в Сарайчике завершится бесславным изгнанием. Но не таков Улу-Мухаммед, чтобы сносить обиды. Он уже оторвал от Орды огромный кусок и стал ханом. На востоке создал государство, которое сейчас угрожало Московии.

Видно, сама судьба сталкивала их, чтобы они посмотрели друг на друга через много лет.

— Что ж... встретим мы хана. Прошка! — позвал великий князь верного слугу. — Распорядись, пусть бояре ко мне явятся!

Прошка за последний год изменился. Не было уже того щуплого отрока, который стремглав бросался выполнять любой наказ московского князя. Теперь он приосанился, плечи налились силой, а лицо заросло рыжеватой бородой. И только в глазах по-прежнему горели весёлые искорки, которые выдавали его разудалый, бесшабашный нрав.

Стремглав разъехались во все стороны гонцы, чтобы отдать распоряжения великого князя. А уже через несколько дней по Тверской, Ярославской, Владимирской дорогам потянулись дружины на подмогу великому князю Василию.

В город Юрьев, на поклон к государю, прискакали нижегородские воеводы Фёдор Долголядов да Юшка Драница.

Фёдор Долголядов вышел вперёд, смахнул рукой прилипшую к одежде грязь и с печалью в голосе сказал:

— Оставили мы Нижний Новгород, государь. Не суди слишком строго. Татар под городом такая тьма собралась, что даже из башни горизонта не видать. Припасы все поели, народ стал от голода пухнуть. Вот мы город запалили и с силой через татар пробивались на твой суд.

— Не в чем вас винить, воеводы. Видно, так то и должно было случиться. Не время больше медлить. Прошка! Скажи воеводам, пусть собираются к Суздалю.

Передовой полк Василий Васильевич остановил на реке Каменке. Зазвучала труба, и тысяцкий, махнув рукой, распорядился:

— Здесь будем татар ждать! Так государь распорядился.

Берег походил на высокую крепостную стену, которая начиналась у самой кромки воды и круто поднималась вверх. Каменистый берег, неудобный. Взять его от воды трудно, разве что обойти тайно. Но дозоры великий князь выставил усиленные, и сотники объезжали войско посмотреть, как несут караул воины.

Василий Васильевич занял сопку, у подножия которой раскинулось поле, — именно отсюда и поджидали воеводы татар. Сверху и атаковать лучше, ежели что, и оборону держать.

Река Каменка прозрачная, казалось, не затронуло её весенним паводком, когда половодье подтачивает крутой берег и несёт размытую глину вниз по течению. Вода в реке чистая, как в стоячем колодце, и, если бы не быстрые водовороты, можно было бы смотреться в неё, как в зеркало. Ничто не тревожило покой реки. Разве что небольшие рыбацкие судёнышки, уверенно скользившие по гладкой поверхности.