Чтение онлайн

– Я люблю тебя!

Тот поднял обе руки, как бы сдаваясь, и серьезно ответил:

– Увы, я женат.

Она продолжала молча стоять, любуясь этим лысым боровом.

– Так что всего тебе хорошего, – добавил он твердо.

– Люблю… – несколько даже удивленно и доверчиво повторила она.

– Спасибо, спасибо… Иди себе с богом…

Солнце еще полоскало белье, вывешенное на балконе третьего этажа. Во многие окна этих домов, построенных во времена Британского мандата, были вставлены квадратики цветного стекла – синего и красного, так что на закате солнце мягко касалось лучом того или другого (так кошка трогает лапой уснувшего котенка), добавляя еще чуток цвета и игры витающей над этим местом улыбчивой жизни.

Рыжая девочка слева продолжала распевать песенку. Она делала это обстоятельно, по одной строчке после каждой ложки:

– «Сказал Господь: “Ты в страшных муках, Ева, родишь своих детей!” А Змею он сказал…» – умолкнув на миг, сглотнула и как ни в чем не бывало продолжила: – «А Змею сказал: “Хлеб свой добудешь в поте лица своего!”»

– Это он не Змею, – вмешался старший брат, – это он Адаму назначил.

– А при чем тут Адам?! – возмутилась малышка. – Адам тут вообще ни при чем!

Улыбаясь, мать молча смотрела на детей, ни словом не вмешиваясь в их диалог. Я подумала – как мудра она, эта ленивая рыжая кошка Иерусалима…

– Иди, – мягко сказал бродяжке лысый бугай. – Иди с богом, моя дорогая. Я тоже тебя очень люблю. И его люблю. И вот его – тоже… Все люди должны друг друга любить. Иди, дорогая, с богом.

Он достал из кармана горстку мелочи и протянул женщине. Та стояла, не шевелясь, с тем же блаженным восторгом в лице. Здесь много солнца, думала я, с упоением догрызая вафельный конус и понимая, что на встречу, куда спешила, конечно же, опоздаю, – навалом солнца и до фига серотонина… И все кругом слишком часто произносят всуе Его имя…

– И вообще! – воскликнула девчушка, решительно воткнув ложку в недоеденный курган мороженого. – Мне этот господь надоел! Чего он выпендривается! Он что – самый главный?

– Именно, – парировал брат.

– Поглядим еще, – заявила достойная наследница Евы. – Может, я тоже могу стать богом.

– Нет, ты не можешь, – хладнокровно заметил брат.

– Почему?

– Потому, что Бог – мужчина, а ты – женщина.

Пожилая бродяжка еще с минуту постояла возле столика, переминаясь в своих оттоптанных лаптях, потом повернулась и медленно двинулась вверх по Бен-Иегуде.

– Что ты ей здесь втюхивал про любовь, а, Дуду? Ты кто – Ешуа? – насмешливо спросил одноглазый.

– Бедная, – проговорил, отворачиваясь, лысый Дуду. – У нее разбитое сердце, а?

– Да нет, – охотно отозвался его одноглазый приятель. – Просто мозги не в порядке. У нас таких много и всегда много было. Понимаешь, когда народ такой старый, как мы, у него много сумасшедших.

– Ты не можешь знать, кто сумасшедший, а кто – пророк. «Нет ничего цельнее разбитого сердца, – сказал рабби Симха-Буним, – нет пути прямее кривой лестницы и нет ничего кривее прямого высказывания…» Элиягу тоже считали сумасшедшим.

– Тогда иди, догони ее и скажи ей, что она – пророк. Она же о любви говорит.

– Ешуа тоже говорил о любви, – заметил третий, с трубочкой, свернутой из документа, – и тоже был сумасшедшим, а потом его сделали богом, а нас – козлами отпущения.

– Тогда иди, догони ее, скажи ей, что она – бог.

– И вообще! – воскликнула девочка. – Где он вообще, этот твой бог? Где он живет?

– Он живет высоко, – спокойно отозвался брат.

– Где, где – высоко? В «Хилтоне», что ли? На двенадцатом этаже?

– Да нет, вот глупая. Бог на небе – поняла?

Несколько мгновений девочка молчала, в замешательстве глядя на брата.

– Ну, такого просто не может быть! – решительно заявила она. Любопытно, подумала я, что не только мать не вмешивается в разговор детей, но и они не терзают ее никакими вопросами, не втягивают в спор, не призывают в судьи. Ей-богу, это необыкновенные дети и необыкновенная мама.

Мальчик вздохнул, протянул сестре салфетку (она измазала подбородок мороженым) и примирительно проговорил:

– Ладно, приедем домой, посмотрим в Интернете…

Господи, подумала я, в кои веки я просто захотела съесть мороженого. Могу я, черт возьми, в этом городе просто съесть мороженое, без всего этого высокого сопровождения: без рассуждений справа и слева о добре и зле, о Боге и ангелах, о поющем раввине, о рабби Симхе-Буниме и роли Иисуса в еврейской истории…

Тут мальчик повернулся к матери и молча быстро что-то сказал ей руками. И она ему что-то ответила еле заметными движениями полных и плавных рук. Она стряхнула с себя последние крошки блаженного оцепенения, достала кошелек и вложила купюру в плоскую книжечку счета… И втроем они пошли вверх по Бен-Иегуде, куда и я должна была идти, но не могла. Просто не могла подняться.

Поистине, думала я, в этом городе в спор о Боге не вмешиваются только глухонемые…

И все же на встречу я успела. Может, все дело в том, что заседания в иерусалимских судах обычно затягиваются; обвинителю и защитнику всегда есть о чем поспорить, а судье – о чем подумать, прежде чем вынести вердикт. Так что моя приятельница Рина (она адвокат) как раз выходила из здания суда, где мы с ней и договаривались встретиться.

– Ну, как там обвиняемый – оправдан? – спросила я Рину, понятия не имея, о каком деле речь. Просто мы давно собирались встретиться, пообедать и поболтать, и вот, пожалуйста, – она выходит после судебного ристалища, мечтая о еде, как лесоруб после валки зимнего леса, а я зачем-то съела мороженое. Какого дьявола я всегда порчу себе настоящее удовольствие мелкими потаканиями минутным капризам?

– Все обошлось, – весело отвечает Рина и машет рукой. – Ой, пойдемте уже, рухнем где-нибудь, я ужасно голодна. Сядем, и я вам расскажу забавную историю.