Чтение онлайн

— Извини, мамуль… — пробормотал Альберт. — Никак не могу свыкнуться с этими упаковками… Нет, все-таки не погорячились мы с тобой?

— Ты же знаешь, что нет, — пожала она плечами и вновь продолжила прерванное занятие: Альбина Борисовна аккуратно и терпеливо оборачивала газетной бумагой хрустальные бокалы, подаренные когда-то еще на ее свадьбу с отцом Альберта.

— Не исключено, что мы с тобой продешевили насчет доплаты, — продолжал настаивать Вронский. — А иначе с чего этот богатенький Буратино так спешит?..

— Именно «с того», что он, как ты выразился, богатенький Буратино, — покачала головой мать, укладывая в картонную коробку из-под телевизора очередной бокал. — Разумеется, он доплатил за срочность оформления документов, проще говоря, взятку дал… Но все это исключительно потому, что ему хочется как можно быстрее приступить к ремонту… Можно понять! И мы с тобой не продешевили! Не такая уж я непрактичная, как ты думаешь! К твоему сведению, прежде чем вообще давать объявление, я целую неделю маркетингом занималась!..

— Чем-чем ты занималась? — фыркнул Альберт, не подозревавший, что его мать знает такие слова.

— Изучением цен на рынке, — серьезно пояснила Альбина Борисовна. — А ты думал, если я бывшая актриса, так уж и обязательно дурочка?

— Господь с тобой, мамуль! В жизни ничего такого про тебя не думал!

— Ну-ну, — туманно прокомментировала она слова сына. — И вообще, не стоит подозревать всех и каждого в намерении обмануть таких обычных людей, как мы с тобой. Если бы у нас были такие деньги, как у нашего покупателя, возможно, мы бы тоже давали взятки этим паразитам чиновникам, чтобы не путались под ногами! Я, конечно, понимаю, у тебя профессия такая — подозревать…

На этом месте Альбина Борисовна несколько поздновато прикусила язык и с тревогой глянула на сына, моментально отвернувшегося к окну: в последние недели Альберт, взявший в «Глории» очередной отпуск, как аргументировал он сам, из-за переезда, разговоров на тему своей профессии не приветствовал… Во всяком случае, настроение у него при ее упоминании портилось моментально. В какой-то момент после его возвращения из Северотуринска Альбина Борисовна даже всерьез опасалась, что ее Алик впадет в самую настоящую депрессию…

Альберт, казалось, не обратил ни малейшего внимания на то, что мать замолкла, а через паузу заговорила о необходимости позвонить еще в одну фирму перевозок — специализирующуюся исключительно на роялях и пианино:

— Ты меня слышишь, Алик?.. Я же тебя еще вчера просила позвонить, а ты забыл! Как мы, по-твоему, повезем инструмент? Это же наша главная семейная ценность, старый «Беккер», периода расцвета фирмы… Не помню, говорила ли я тебе… Дерево для него специально вымачивали более десяти лет, потом долго сушили, и лишь после этого… Ты меня слушаешь?..

Альберт молчал, словно увиденное за окном, с которого уже были сняты гардины и даже тюль, поглотило не только все его внимание, но и способность говорить тоже. Так оно на самом деле и было…

Смотрел он вовсе не на щедро распустившуюся в их тенистом дворе майскую зелень, не на детскую площадку, которую отделяли от набережной высокие и, вероятно, очень старые деревья.

Смотрел он на стройную, черноволосую женщину в легком темном платье, белом коротком пиджачке и белых босоножках, стоявшую под их окнами, напротив подъезда… Поначалу ему показалось, что он ошибся. Однако, спустя мгновение, женщина подняла голову и задумчиво посмотрела на их окна… Альберт Вронский почувствовал внезапный приступ тошноты, словно был он не настоящим мужиком, оперативником известного московского ЧОПа «Глория», а склонной к обморокам дамочкой из позапрошлого века.

За его спиной что-то говорила Альбина Борисовна, все еще упрекавшая сына за невнимательность и рассеянность. За пыльными стеклами окон звенел отдаленный птичий гомон и детские голоса, доносившиеся с площадки, перемежающиеся строгими и не очень окриками мамочек в адрес расшалившихся не в меру чад.

Однако для Альберта Вронского в данный момент в мире царила абсолютная тишина. И в этой тишине очень медленно Евгения Петровна Шмелева подняла руку, чтобы поправить соскользнувший с плеча ремень изящной белой сумочки. Пристально посмотрела на окно, в котором, словно прикипев к месту, застыл Альберт, и… улыбнулась.

Как завороженный Вронский наблюдал за Женей: вот она — тоже неправдоподобно медленно — покачала головой, словно и осуждая, и удивляясь одновременно, вот повернулась спиной к их дому. И пошла прочь, постепенно ускоряя шаг. Через минуту белый пиджачок мелькнул в последний раз рядом с детской площадкой и исчез за распустившимся этой ночью кустом сирени. Сирень была сорта «турецкая» и оттого необыкновенно пышная и густая: жители берегли ее как зеницу ока…

— Знаешь, я бы на ее месте тоже отомстила, — прозвучал рядом с ним негромкий голос Альбины Борисовны, возвращая Вронского к реальности. Сколько простояла мать рядом, он не знал, да и имело ли это хоть какое-то значение?

— Мне нужно позвонить, — произнес Альберт. Собственный голос показался ему отчего-то чужим.

Альбина Борисовна молча кивнула и отступила в сторону, давая возможность сыну пробраться среди узлов в соседнюю комнату, где возле старомодного черного телефонного аппарата были сложены их мобильники — дабы не потерять их в хаосе предотъездных хлопот.

Денис Андреевич Грязное взял трубку только после четвертого гудка, и голос его не показался Альберту веселым. Но и самому Вронскому тоже было не до веселья, когда как можно короче и суше он сообщил Денису о своем решении уйти из «Глории». И вновь тот ответил не сразу: Альберту показалось даже, что связь прервалась.

— Такой уж сегодня, видимо, день, — произнес владелец «Глории» совершенно непонятную фразу и снова на какое-то время умолк, прежде чем продолжить. Вронский тоже молчал, не зная, что ответить на реплику Дениса.

— Ладно, это я о своем… Ты хорошо подумал?

Вопрос был дежурный, точно таков же и ответ:

— Да.

— Если честно, мне очень жаль, — вздохнул Грязнов-младший. — И всем будет жаль… Собираешься работать дальше по специальности?