Окопники
Шрифт:
Тяжки длинные ночи. Каменные стены настывали, и нет никакой возможности согреться. Из одежды редко у кого имелась рваная шинель, у некоторых и гимнастерок не было.
В последние вечера из одного корпуса разносилась по лагерю песня. Сильный, красивый голос с каким-то рыданием повторял слова:
Алевтина, Алевтина!..
Если б знала ты страдания мои!
Как раненая птица плакала от разлуки со своей родной стаей, так и невидимый человек повторял тоскливую мелодию. Позже оказалось, что это был известный артист, взятый в плен в харьковском окружении. Сколько было здесь всяких известных и неизвестных, погибающих без вести.
Бью особенно тяжелый вечер. Хлестал за окном холодный дождь. Напротив первого корпуса сейчас разместилась полиция. Слышался оттуда свист плетей, крики избиваемых. Услыхав эти вопли, севастопольцы сжимали кулаки… И вновь, словно стон израненной птицы в неволе:
Алевтина! Алевтина!..
Молодой парень с пораненной головой вдруг поднялся, будто впервые увидел эти каменные стены, лежавших без движения на полу людей, кинулся на улицу, крича:
— Я в плену! В плену!..
И с разбега бросился на колючую проволоку. Треск пулеметов! Прожекторы скрестились над первым бараком — на колючей изгороди, пробитое пулями, распласталось иссохшее тело.
Хлещет дождь. Свистят плети…
Алевтина! Алевтина!..
Если б знала ты страдания мои!
После очередной утренней проверки, в барак севастопольцев зашел коротконогий унтер — офицер.
— Работа, работа! — щерился он в улыбке. — Гут работа. Кто есть электрик?
Все, поднявшись, хмуро глядели на сытую морду
унтера.
— Кто есть электрик? — опять повторил он требовательно.
Алеша Горшков, услыхав это, будто увидел сейчас свое сибирское село, бревенчатые избы, наверно, в них уже вспыхнул электрический свет…
— Ты есть электрик? — унтер взглянул на Алешу, в лице у которого застыла улыбка. — Ком! — и повел Алешу из барака.
Все смотрели в окна, как унтер вывел Алешу из концлагеря, и скрылись они за углом немецкой казармы. Севастопольцы вздохнули. Работа… Без нее также трудно, как без хлеба.
Вернулся Алеша под вечер. У него светилось лицо.
— Делал внутреннюю проводку в казарме, — рассказывал он. — Как взял в руки ролики и кусачки, все свое село вспомнил…
— Хоть покормили? — угрюмо спросил пухлый Семен Ребров.
— Супу немного дали, вот вкусный! — И осекся, взглянув на товарищей. — Даже с мясом…
— Хватит! — приказал Ребров.
— Я там насобирал… — Алеша разжал кулак, и все увидели окурки.
— Вот это удружил, — бормотал Ребров, трясущимися руками разворачивая окурки. — Все по разу зашмыгнемся…
Утром опять унтер увел Алешу. Семен Ребров под вечер от окошка не отходил. Вот и вернулся Алеша: хмурый, задумчивый. Окурков не принес.
— Закончили проводку, — сказал он.
Наутро в барак прибежал запыхавшийся унтер-
офицер:
— Где электрик?
Алеша вышел вперед.
— Кусачки! — заорал унтер. — Где кусачки?
— Не знаю, ничего не знаю…
— Где они? — унтер наотмашь ударил пистолетом в лицо Алеши. — Аллее век!
Стуча кованными сапогами, по двору бежали солдаты.
— Раус! — в один голос рявкнули они. Всех из барака выгнали.
Слышались оттуда, из барака, стоны Алеши, крики унтера и солдат. Шел обыск, искали кусачки и не находили. Опять доносились из барака стоны Алеши и ругань унтера.
Гитлеровцы ушли. На полу лежал Алеша и стонал, закрыв глаза. Принесли воды, но он не отзывался, казалось уснул… Ночью опять ворвались унтер и солдаты. Все обыскивали, били Алешу. Он уже не стонал, молчал, закусив губы.
Больше не приходили с обыском. Наверно, немцы сами потеряли, а молодой сибиряк чуть не поплатился жизнью. Но хоть и мал ростом, но крепкий Алеша. Выжил. Согнувшись, ходил по крндору, старался не показываться солдатам и особенно унтер — офицеру.
Однажды ночью, лежа на полу, когда все уже уснули, Алеша шепнул Нестерову:
— Кусачки я взял и спрятал…
Виктор обнял Алешу. Почти всю ночь не спал Нестеров, всякие приходили в голову планы побега. Утром он подошел к Глебову, тот сидел возле каменной стены здания, передал ему слова Алеши.
— Так я и думал… — ответил Глебов. — Пострадал за
всех.
Вышел и Алеша на улицу, сел возле Глебова. Майор обнял его и шепнул:
— Где?
Алеша глянул в самый дальний угол, где колючая проволока поворачивала за каменный барак.
— Все ясно, — скалаз Глебов.
Готовились к побегу. Знали об этом только трое. Потом сказал! и моряку. Решили выбрать темную ночь и хорошо бы с дождем, чтобы следа не остались.
— Нужно и товарищей из соседнего блока об этом предупредить, — сказал Глебов Нестерову. — Но сообщить им только накануне побега. Где твой товарищ, с которым говорил в первый день?
Виктор давно не видел Егора Кузьминова. Может, больной? Каждое утро и вечером смотрел, как проходили мимо рабочие команды. И увидел Кузьминова, едва узнал — как тень, глаза ввалились. Виктор указал ему взглядом на проволоку своего барака. Тот все понял: нужна вс греча.
Вторые сутки над первым бараком не светил прожектор, какое-то замыкание. Вечером Нестеров подошел к проволоке, Кузьминов уже на той стороне.
— Готовьтесь к побегу, — прошептал Нестеров. Пока ни кому ни слова.
— А как узнаем?
— Будете идти мимо, я подниму руку, значит, в эту ночь побег. Ваши из барака идут сюда, где лежишь, вырежем проволоку, а от нас — проход из лагеря.
— Очень ждем, — голос Кузьминова дрожал.
Они разошлись.
— А что там ожидать, — сказал Глебов Нестерову, — ночи темные, прожектор не светит. В следующую ночь бежим.