Чтение онлайн

Мужчина свесил ноги с постели, поскреб загривок.

– О, это же совсем другое дело, когда заплатить хотят. Жить на что-то надо. А жизнь штука крутая, вот уж правда… Я могу вам, леди, предложить что-нибудь выпить?

Пенелопа и ответить не успела, как Заданка выпалила:

– Не был я. Не ходил твой дом.

– Почему, Заданка? А-а, понимаю: я слишком мало тебе плачу. Из-за этого, да?

Та лишь молча помотала головой. Яростные фрукты заколыхались на халате.

– Нет. Мама умер. В Пржибраме. Далеко…

Едва выговорив это, Заданна закрыла лицо руками и зарыдала, раскачиваясь всем телом. Мужчина подскочил к ней, обнял, прижал к себе, стал ласково гладить, тихонько утешая.

– Ну что? Что, У-У? Такой я! Как быть? – прорывалось между рыданиями.

Мужчина, которого она назвала «У-У», объяснил Пенелопе через Заданкино плечо, что мать Заданки довольно долго болела. Недавно у нее началось воспаление легких, у Заданки не было денег поехать в Чешскую республику, чтобы ухаживать за матерью. А вчера вечером позвонила сестра и сообщила, что мать умерла.

Пенелопа попыталась было выразить Заданке соболезнования, но та вдруг завыла – точно волки воют зимней ночью. Снизу тут же забарабанили в потолок.

– Я могу чем-то помочь? – спросила Пенелопа.

– Да нет, дорогая, что вы, – широко улыбнулся У-У. – Ничего. Заданка придет в себя. Я с ней побуду, утешу. Я вон готовлю кое-что, чтобы хоть поела. А вы уж идите, ладно?

– Я все же оставлю деньги, если вы не против, – сказала Пенелопа, выкладывая купюры на стол.

– Ш-ш-ш, золотая моя. Во всем мире матери рано или поздно умирают. Что поделаешь: так бог велел. Иначе на свете было бы полным-полно древних старух, а это ведь тоже не дело… Ну-ну, ш-ш-ш!..

Но Заданка завыла еще громче, будто утешения У-У только открывали свежие раны. Он повернулся к Пенелопе, опять широко улыбнулся:

– Вы уж нас извините. Когда мать помрет, любому от этого совсем хреново делается. Вы не думайте, она скоро придет в себя. Просто ей поплакать нужно.

Почти шепотом Пенелопа спросила его, не хочет ли Заданка поехать в Чехию. У-У отвечал путанно: что-то вроде того, что они с матерью и там беженцами были, а на самом деле они вроде бы из Черногории, хотя родом еще откуда-то с Балкан. Он в результате признался, что совершенно ничего в тех местах не понимает. Да и не должен, подумала Пенелопа.

– Ох, у нее столько всего на сердце, – серьезно сказал он. – Горя она там хлебнула всюду…

И по-особенному взглянул на Пенелопу, будто удостоверяясь, поняла ли она, что он имел в виду.

Ей стало невероятно стыдно. На глазах у нее выступили слезы.

– Простите меня, – прошептала она. – Не стоило мне вторгаться.

Она протянула руку. Мужчина принял ее. Его рукопожатие было теплым и нежным. Но когда улыбка иссякла, в лице его застыла неизмеримая скорбь.

Вернувшись домой, Пенелопа остановилась в прихожей и прислушалась. Наверху тихо. Беттина, должно быть, рисует у себя в комнатушке, а Иштар спит рядом. Каблучки полусапожек зацокали по плитке, Пенелопа отшвырнула с дороги какую-то очередную игрушку и вошла в кухню налить себе водки. Включила радио. Кто-то талдычил про проблемы израильской молодежи. Она выключила радио и начала бродить по тесной кухне кругами. Открыла заднюю дверь и вышла в садик, рассеянно глядя по сторонам. Ее ноздри уловили запах кошек, который перебивал томительный аромат жасмина.

Тут заверещал звонок. Она вошла в дом, отворила. На крыльце стоял Стивен.

Он вошел, и они на минуту обнялись, но не поцеловались.

– Хочешь водки?

– А пиво есть?

– Увы.

– Ладно, тогда водку.

– Иди в гостиную. Там, к сожалению, не слишком убрано.

– Ты что такая подавленная? – нежно спросил он.

– Подавленная и есть, – вздохнула она.

Он снял с дивана газеты за последние два дня и сел под окном. Пенелопа принесла водки. И попросила закурить. Стивен вынул сигареты из пачки – этот сорт ей не нравился – и взял одну себе. Они закурили, и Стивен сказал:

– Фрэнк Мартинсон устраивает прием сегодня вечером… Ты ведь знаешь его: историк, живет на Вест-Энде.

– В лицо знаю, разумеется. Приятный мужчина. Он иногда читает лекции у нас в Бруксе. Он эксперт по Стэнли Болдуину. [36]

– Да что ты? Пенни, мне так не по себе, что я тебя совсем забросил. Пойдем со мной к Фрэнку на прием. К девяти успеем. Там еще все будет в разгаре.

– У меня нет вечернего платья.

– Это совершенно не такой прием, как ты думаешь. Можем пойти, в чем есть.

– Платье в сине-белую полоску подойдет?

Он улыбнулся:

– Так идешь, значит?

Пенелопа затянулась сигаретой.

– А как же Шэрон? – спросила она. – И что все подумают, когда увидят нас вместе?

– Ох, да ладно. – Он взял ее за руку. – Кому какое дело? На дворе двадцать первый век уже.

– Как? Даже у нас в деревне?

Он рассмеялся:

– Да-да, даже у нас в Феррерсе этот жуткий двадцатый век закончился. А у Фрэнка, видишь ли, новая дама сердца, так что в центре внимания будет она. Устроит?

– М-м-м, наверное. Если я не слишком много выпью. И не слишком устану. И если вообще мне жизнь не надоест вконец. Мне кажется, я все это время была полной стервой и сама этого не понимала… – Она рассказала о своем визите к Заданке. – Представляешь, живет за магазином Азиза, в бедности, с каким-то чернокожим, у нее всего одна комната. А я ее эксплуатирую вон уже сколько месяцев.

– Но я не сомневаюсь, что ты предоставила ей возможность получить адекватно оплачиваемую работу – это ведь так официально называется? И она была вполне довольна, правда? Ну, пока мать не умерла.