Шрифт:
Сын конунга Улафа Олаф родился в плохое время. В ту зиму птицы замерзали на лету от ледяного дыхания Одина, а на острове Хравниста впервые увидели обезумевших белых медведей, которых оседлал сам Локи и колотил их по головам ледяным молотком, изображая из себя Тора. Люди не смели выйти из жилищ не заткнув рот тряпками, а самым страшным преступникам просто давали смотреть на небо, отчего их глаза лопались и легкие рвались, как ветхая тряпица. Много знамений произошло весной, когда солнце встало из-за горизонта четырехугольной краюхой, но вскоре вытянулось в сверкающий рог и страшное сияние сошло на землю. Говорили, что в Бердле от этого исчезли все люди, а на Саудее столетняя девственница родила двухголового младенца. Сияние держалось почти месяц, перекрыв всякое сообщение между поселениями, так как на расстоянии двух вытянутых рук нельзя было ничего рассмотреть, а когда оно рассеялось, то пришла весть, что лед не покинул Великий фьорд.
Конунг Улаф, по прозвищу Квельдвульф, к тому времени уже несколько лет не ходил в походы, не в силах расстаться с прекрасной Сольвейг. Он твердой рукой правил своими обширными владениями в Трондхейме и слыл честным судьей, отчего к нему на разбирательство приезжали ярлы даже из Исландии, откупаясь охапками длинных мороженных рыб и костями моржей. При этом слухи о его оборотничестве, откуда и пошло прозвище, не слишком мешали ему в делах. До того, как Улафа сорок семь норвежских ярлов единогласно избрали предводителем, он десять лет ходил с Торольвом Косматым в походы на юг и, будучи берсерком, всегда возвращался с богатой добычей. Жен у него было три - умница Сигурд, бесплодная как льды Гренландии, чья разумность еще в юности покорила Улафа, и он взял ее без приданого и не выгнал после того, как она десять лет подряд не смогла зачать, затем он принял в свой дом Хельгу Толстушку, но той не хватило ума родить сына, и она одаривала конунга здоровыми девочками, и, наконец, самой молодой была Сольвейг, на чьем лбу горело проклятье раздора, и пока ее отец Анунд Ягненок не отдал девчонку Квельдвульфу много буйных голов полегло в соперничестве только за один ее взгляд.
Хитрая Сольвейг три зимы распаляла страсть конунга, лунными ночами обращаясь вмести с ним в белоснежную волчицу, резвясь на просторах и перегрызая хребты нищим пилигримам, и когда от вожделения семя Улафа уже смешивалось с кровью она позволила себе понести в тот страшный год. По всем признакам носила она в своем чреве мальчика, но мудрая Гуннхольда, которую Улаф старательно обхаживал, приглашая в восприимицы, только плевала в сторону красотки и отгоняла от себя требующие отмщения души сгинувших буйных молодцов.
Миновало короткое лето за которое льды в Великом фьорде так и не ушли в море. Говорили, что Эрик из Атля собрал таки дружину и попытался дойти до открытой воды, ведя драккары на ледяных полозьях, но вернулся назад, утверждая, что Тюлений путь замерз до самой Шапки и теперь нужно искать другие пути для набегов. Ярлы Льот и Эгиль предложили созвать большой совет, но конунг был больше обеспокоен здоровьем своей Сольвейг, чем какими-то льдами. Он в ярости счищал послания с палок и вырезал отказы присутствовать на сборе ярлов. Тогда Эгиль лично явился к Улафу. Эгиль Лысый когда-то участвовал в походах дружины конунга, но однажды вышел у них спор из-за женщины, что чуть не стало причиной междоусобицы. Улаф тогда разделил корабли и поклялся Тору принести в жертву лысого спорщика и вот случай представился - Эгиль к тому времени забыл о вражде и беспечно приехал без охраны. Олаф хмуро слушал ярла, примериваясь как лучше стукнуть того по блестящей в свете факелов лысине и подпрыгивая от каждого стона лежащей за ширмой жены.
Гуннхольда так и не согласилась принять роды у Сольвейг и у ее постели хлопотали служанки и толстая Хельга. Умная Сигурд, поняв что ничего путного от безмозглых кур не добиться, лично отправилась к колдунье. Тем временем крики и суета, слова и сам вид Эгиля настолько разозлили конунга, что показалось ему - не у себя дома сидит он, а находится в гуще боя перед самым злейшим врагом своим без щита, без меча и шлема. Тогда дух медведя проснулся в нем после долгой спячки, возжелал свежей крови, и Олаф вцепился в горло Эгиля Лысого. Душа еще не отлетела от ярла в Валлгалу, а Квельдвульф уже стал отцом сына. Было это очень нехорошей приметой - лишить жизни гостя, да еще на глазах новорожденного, но никто не посмел сказать и слова конунгу, окровавленным ртом целующего жену и ребенка. Тело ярла Эгиля было должным образом снаряжено и отправлено его семье. Конунг не снизошел до извинений, лишь приложил небольшое откупное.
А ночью приснился ему Тор, Локи и сам Эгиль с разорванным горлом. Эгиль слезно и на коленях умолял Молотобойца наказать конунга, Тор хмуро дробил льды Тюленьего пути, а Локи весело смеялся. Конунг стоял ни жив, ни мертв и ожидал приговора. Он в первый раз видел богов, хотя Гуннхольда в свое время часто ему их описывала. Боги были громадны и косматы, вид их ужасал, а от ударов Священного Молота содрогалась земля. Тору надоели всхлипы Эгиля Лысого, он дал ему знак замолчать, оперся на Молот и грозно посмотрел на Улафа.
– Признаешь свою вину, смертный?
– рявкнул бог и с неба посыпались звезды. Локи совсем зашелся в смехе.
– Нет, - сказал Улаф по прозвищу Квельдвульф, даже не опустившись на колени. У него был теперь сын и он ничего не боялся.
– Эгиль заслужил ходить без горла, когда положил глаз на добычу конунга. Женщина то была, или не женщина, но он нарушил закон похода и был приговорен к пожертвованию тебе, Тор.
Молотобоец любил смелых людей и ему понравились слова Волка.
– Жертва должна быть совершена не позже трех зим, - заметил переставший хохотать Локи, - ты же ждал семь.
– Лысый хорошо прятался, - пробурчал Олаф и Локи вновь расхохотался. У него тоже было хорошее настроение. Лукавый бог стал что-то шептать на ухо Тору, но тому похоже затея Локи не слишком понравилась. Тогда Локи подозвал Эгиля, и они стали переговариваться уже втроем.
– Ну хорошо, - в конце концов согласился Тор и обратился к ожидающему приговору конунгу.
– Улаф, я разрешаю твой спор с Эгилем Лысым в твою пользу. Но так как ты просрочил срок приговора, то и тебе придется теперь сослужить нам добрую службу. Вышел у нас с Локи небольшой спор...
– Да, да, - закивал хитрый бог, - совсем небольшой и ставка чисто символическая - жизнь некого Олафа, сына Улафа. Не слыхал о таком?
У конунга ослабли ноги - Олафом был наречен его новорожденный сын. Но он ничего не сказал.
– Так вот, - склонился Локи к Волку и обдавая его смрадным дыханием, - я ставлю в нашем споре с Молотобойцем на то, что некий Улаф Крепкий все-таки убьет Олафа, сына Улафа!
– Ты внимательно слушал?
– спросил Тор, поднимая свой молот.
Конунг кивнул.
Тор обрушил молот на льды.
– Тогда иди, Квельдвульф, маленький сын ждет тебя.
Под грохот Священного Молота и смех Локи Улаф проснулся. Конунг был не силен в общении с богами и в объяснении вещих снов. Он готов был сразу забыть его - мало ли что приснится мужчине после обильных возлияний в честь рождения наследника, но пророчество не шло из головы. Волк слышал о таких вещах и даже говорил однажды с человеком, кому явившейся во сне Тор спас жизнь. Что бог потребовал от него взамен викинг сообщить не успел - его голова свалилась с плеч от удара секирой. Спор богов всегда выше ума людей, но теперь ставкой в нем был его ребенок. Конунг ударил кулаком по серебряному кубку, сунул его за пазуху и отправился к Гуннхольде.