Олешек
Шрифт:
Олешек торопится. У всех рабочих перерыв начинается в двенадцать часов. Надо войти в дом как раз в ту минуту, когда в Вертушине, за берёзовой рощей, загудит ткацкая фабрика. А до этого надо успеть встретить Валерку и показать ему сосульку. Олешек нашёл удивительную сосульку, похожую на петуха. Он носит её в кармане уже целый час, она может растаять. А Валерка ведь ещё никогда не видал такую! Куда ж он делся?
Вдруг крепкий снежок ударяет Олешка в лоб. Конечно, это Валерка. Он стоит возле дома и крутит рукоятку от лебёдки, хотя все знают, что крутить её без дела нельзя.
— Здорово, толстый пузов! — кричит он Олешку.
Олешек делает вид, что не слышит обидных слов, и подходит ближе.
От лебёдки вверх, к самой крыше, протянут трос. По нему, когда крутишь рукоятку, поднимается бадья, в которой наверх, в окно второго этажа, подают штукатурам мел и раствор. Но сейчас окно закрыто, и пустая бадья по воле Валерки со скрипом ползёт вверх и вниз.
— Гляди, чего я нашёл! — говорит Олешек и лезет рукой в карман. — Во какая!
На покрасневшей от холода маленькой ладони лежит сосулька. Но как она непохожа на себя! От неё осталась только плоская ледышка.
— Она была совсем как петух! С гребнем и с хвостом… — говорит Олешек.
— Какой там ещё петух? — недоверчиво отвечает Валерка.
— Ну правда, с хвостом! — Олешку так хочется, чтобы Валерка поверил и порадовался, какие бывают сосульки.
— Не было никакого петуха! — Валерка щелчком отправляет сосульку в сугроб. Остаётся только дырочка в снегу. — У тебя мать на втором этаже работает? — спрашивает он.
— На втором. — Олешек грустно глядит на дырочку в снегу.
— А ну, залезай в бадью, я тебя мигом на второй этаж доставлю!
Олешек с сомнением смотрит на бадью. Конечно, здорово бы подняться сразу, без лестниц, на второй этаж. Только бадья грязная…
— Ты причин не выдумывай, — говорит Валерка. — Лучше прямо скажи: «Я, Олег Матвеев, трус!»
Трус? Олешек засовывает мамин завтрак поглубже в карман, поднимает ногу и ставит её в бадью. Едва он успевает перенести через край бадьи вторую ногу и ухватиться за проволоку, как Валерка дёргает рукоятку, и бадья подпрыгивает вверх на целый метр до самого подоконника.
— Граждане, берите билеты! — кричит Валерка.
— А сколько стоит билет? — спрашивает Олешек.
— А сколько у тебя в кармане звенит?
— Сорок две копейки. Они мамины.
— Ничего! — Валерка живо выгребает из кармана монеты. — Держись, поехали!
Бадья со скрипом ползёт вверх. Вот уже уплыл подоконник, вот уже форточка осталась внизу. Перед глазами Олешка — заснеженный карниз второго этажа. Олешек начинает гудеть, как мотор. Будто поднимается на вертолёте. Вертолёт уже возле стёкол второго этажа. Сквозь них пассажир видит забрызганный извёсткой подоконник, на нём кисть и чью-то сделанную из бумаги шляпу.
Стоп! Бадья дёрнулась и остановилась.
— Заело! — крикнул с земли Валерка. — Сейчас исправлю!
Он тянет проволоку, толкает рукоятку. А Олешек висит в бадье. Вниз — далеко, вверх — высоко.
— Скоро? — дрогнувшим голосом спрашивает Олешек сверху.
— Скоро, — отвечает снизу Валерка.
Но случается что-то непонятное. Валерка исчезает. Только что возился тут у лебёдки, и нет его, как ветром сдуло.
— Валерка-а! — кричит Олешек, и бадья, скрипя, танцует под его ногами.
Сквозь рукавицы пробирается к пальцам холод от промёрзшей проволоки. А снежный ветер, как лохматый пёс, дёргает за полы курточки и толкает Олешка и раскачивает бадью.
— Валерка-а-а!..
Но только вороны, испуганные криком, слетают с верхнего карниза. И откуда-то издалека, из-за голой берёзовой рощи, поднимается вверх и течёт по воздуху густой гудок. Значит, уже двенадцать часов! Значит, у всех рабочих уже перерыв и мама сейчас пьёт пустой чай.
Пассажиры вертолётов не плачут. Они не плачут, даже если слёзы подступают к глазам и нижняя губа сама собой вытягивается совком. Пассажир шмыгает носом, один только раз, и подпрыгивает в бадье двумя ногами. Может быть, она всё-таки спустится вниз? Прыг! Ещё раз: прыг! Надо только покрепче держаться за проволоку, чтобы не вывалиться. Прыг-скок! Нет, не идёт, ни с места.
Бадья висит над землёй, а ветер сдувает с крыши снег и кидает его горстями прямо в лицо Олешку.
Тут в окне за стёклами чья-то рука берёт с подоконника кисть и бумажную шляпу, чьи-то глаза, остановившись, глядят на Олешка. Ну конечно, это бригадир маляров тётя Паня. Вот она молча всплеснула руками и убежала. А это кто с таким страшным белым плоским носом? И почему он беззвучно раскрывает и закрывает рот, как рыба в аквариуме? Да это ж завхоз Николай Иванович! Просто он прижался к стеклу и нос его расплющился. Он что-то кричит, а через стекло не слышно.
Все убежали от окна. И вот внизу на террасе дверь сердито скрипнула «прри-бью!», и толстый Николай Иванович без шапки сбежал по ступенькам в своих лохматых, как собаки, сапогах.
— А ну слазь! — закричал он. — Сейчас уши надеру!
Даже если бы Олешек очень хотел, чтобы Николай Иванович надрал ему уши, он и то не смог бы слезть.
— Сейчас я тебе… — пообещал Николай Иванович и взялся за рукоятку лебёдки.
И проклятая бадья, которая раньше не хотела спускаться, теперь, покорно повизгивая, поползла книзу. Всё ближе снежная земля, всё ближе лысая голова Николая Ивановича…
Но тут дверь из дома опять распахнулась: «Прррочь!» — и в брюках, забрызганных извёсткой, в накинутой на плечи рабочей куртке сбежала с террасы мама. Она схватила Олешка в охапку, вытащила из бадьи.
— Сынок! Да зачем ты туда залез? Да кто же тебя поднял? Захолодал весь… — Мама ведёт его в дом и на ходу оттирает ему пальцами замёрзшие щёки.