Ольга Орг
Шрифт:
Ольга отважилась приблизиться к ней и дотронуться до нее рукою.
Лисица не дышала, она была холодна, она давно уже не жила.
Тогда, совсем забыв, что она не у себя, что она пришла по делу, Ольга стала на колени перед стулом и, положив худые свои руки на лисий мех, еще раз совсем близко заглянула выпуклыми серыми глазами в выпуклые стеклянные глаза лисицы. И чему-то своему, детскому улыбнулась углами смеющегося рта.
Она точно давно знала эту белую полукруглую залу, и этот черный живой рояль, и эту неживую лисицу. Она видела все это когда-то во сне…
Гулкие шаги в полупустой зале прервали ее грезы. Она поднялась и увидала перед собою Ширвинского.
Она была так далека от мысли увидеть его здесь, что одно время ей почудилось, что это галлюцинация.
Но он шел к ней уверенным шагом, как всегда корректный, в черном пиджаке и лакированных ботинках, такой же изящный, но возмужавший.
Он шел к Ольге, приветливо улыбаясь и еще издали дружески протягивая руки.
— Ольга Витальевна, Оля!..
Он усадил ее в кресло напротив себя и начал говорить вкрадчиво и нежно, украдкой следя за производимым впечатлением:
— Милая, дорогая Оля, ведь вы позволите мне так называть вас, ведь что-нибудь сохранилось в вашей памяти обо мне. Я никогда не претендовал на вашу ко мне особенную любовь, но все же не пустое любопытство толкнуло вас ко мне… Нет, нет, не уходите, дайте мне высказаться! Я страшно, я ужасно виноват перед вами — моя страсть иногда толкает меня на преступление. Но вы дороги мне, и вот я опять у ваших ног, чтобы вымолить себе прощение. Я уехал, не простившись с вами, но я никогда не забывал вас, думал о вас. Я написал вам и не получил ответа. Потом вы приехали в Петербург, вы попробовали этой «самостоятельной жизни» и все же молчали. Я не оставлял вас, я заходил к вам, и меня не принимали.
Ширвинский смолк и наклонился над Ольгой, снова беря ее за руки.
Она устало сидела перед ним, и, казалось, ни о чем не думала, ничего не слышала.
В этой белой зале синее платье делало ее еще тоньше, еще бледнее. Голубые тени мягко легли ей на обнаженную шею и лоб, синие круги обвели глаза, а щеки слабо розовели сквозь прозрачную белизну кожи. И странно было видеть над этим скорбным лицом как-то особенно — золотом — горящие волосы.
Впервые за весь разговор Ширвинский воскликнул вполне искренно:
— Однако как это красиво! Вы стали гораздо интереснее, Оля!
И, не дождавшись ответа, заговорил опять убедительно и ровно:
— Мы снова с вами, Ольга, и я надеюсь, вы наконец поймете меня, и мы пойдем рука об руку. Теперь я свободен, а вы достаточно хорошо узнали, что такое жизнь… Я хотел бы видеть вас своей помощницей, своим другом, а я вам необходим. Заключим перемирие.
Он пожал ей руку. От этого движения к ней точно вернулось сознание действительности, она ответила холодно:
— Все, что я хочу, это видеть хозяина дома. Я получила от него приглашение и буду говорить только с ним.
Ширвинский улыбнулся, откидываясь в глубь кресла.
— Вы можете сговориться только со мною. Князя нет дома, я его заменяю.
Ольга поспешно встала, она силилась быть спокойной, но голос ее обрывался, когда она ответила:
— В таком случае я ухожу. Удивляюсь только, зачем было все это проделывать. Как мало у вас самолюбия!
Ширвинский поднялся вслед за нею.
— Вы опять волнуетесь, это нехорошо. Возьмите себя в руки и не делайте глупостей. Повторяю вам, я говорю от лица князя, потому что я у него доверенное лицо. Он холост, стар, богат, безбожно глуп, добр и верит мне вполне… во всем… Этот дом может принадлежать вам, если вы захотите, его состояние будет вашим состоянием, и ваша воля будет его волей. Все зависит от нашей с вами дружбы…
Ольга молчала, во все глаза глядя на Ширвинского.
Его слова уже больше не оскорбляли ее. Она только смотрела на него и спрашивала себя: знала ли она в дни своей близости к нему, кто он, на что он способен? Может быть, и знала, может быть, и догадывалась…
Ольга оглянулась по сторонам — на белые стены залы, на черный рояль, таящий в себе столько знакомых мелодий, на рыжую лисицу…
Почему все точно ждет ее, точно уже принадлежит ей…
Мысли ее покрывались туманом, знакомая слабость кружила голову, маленькие молоточки застучали в висках.
И, желая побороть свою слабость, она почти крикнула:
— Дайте мне вина, чего-нибудь!..
Потом почувствовала, как кто-то сажает ее в кресло, подносит ей к губам рюмку.
Она жадно ела предложенные ей сандвичи, пила густой портвейн. Она была похожа на проголодавшегося ребенка и ничего не видела, кроме еды.
Ширвинский следил за нею со снисходительной улыбкой, курил сигару и пускал кольцами синий дымок. Усы его самодовольно топорщились кверху.
Когда она кончила, он сказал с подчеркнутой дружеской укоризной:
— Ай-яй, как можно было доводить себя до этого? Вы хотите загубить себя, но друзья вам этого не позволят.
И потом сам принес ей ее шубку и помог одеться.
— Сегодня я не настаиваю на окончательном решении, вы должны успокоиться и прийти в себя. Я даже не предлагаю вам проводить вас. Но я уверен, что скоро получу положительный ответ.
А когда Ольга спускалась по лестнице, он стоял наверху, склонясь на перила, и посылал ей рукой приветствие.
Когда Ольга шла к князю Мозовскому, было грязно, по небу волочились бурые тучи, брызгаясь дождем, и казалось, что так без конца будет тянуться нудная осень. А теперь Ольгу встретил во всем своем белом блеске сверкающий зимний день.
Все горело, вспыхивало, празднично улыбалось. Глаза невольно жмурились, и тогда тонкие золотые иглы тянулись во все стороны, а в ушах звенела музыка.