Ольга Яковлева
Шрифт:
— А тогда чего ж…
— Просто заметили, что обычно с южной стороны веток больше. С южной солнышка бывает больше. Вот дерево туда и тянется своими руками… Ну, а если вдруг с северной стороны лучше освещение? Или с западной?.. Так ведь тоже бывает — в лесу деревья стоят по-разному! Вот и выйдет: что ни дерево, то и свой юг.
— А мох? — спросила Ольга.
— Так же и мох, девочка. Только он наоборот — тенёк любит.
— А как лее тогда из тайги выбираться?
— По звёздам, по солнцу, по компасу.
— А в ненастную ночь и если компаса нет?
— В тайгу, Геня, как попало не ходят. А если ходят, значит, плутают…
Вдруг он замолчал, склонив седую голову на плечо. Сидел и думал о чём-то и видел, наверное, совсем не этот лес. Ольга даже бутерброд жевать перестала, посмотрела на Огонькова. А он пальцем ей показал: погоди, мол, немного, молчи, после…
И потом опять они брели втроём по лесу. Большие деревья постепенно кончились, отступили, пошло мелколесье — всё осинки да берёзки чахленькие.
А вот и захлюпало под ногами. Они пробирались теперь по нестрашному, полуосушенному, но всё ж таки мокрому болоту. Если шагать как придётся — в два счёта промокнешь!
Генка опять шёл в стороне — весело, легко. Видно, думал он о чём-то своём, огоньковском. Синяя его куртка горела на фоне бурой болотной травы, на фоне ярко-жёлтого леса, что ждал их впереди.
— Ишь ты какой! — тихо улыбаясь, говорил Борис Платоныч. — Прямо рыцарь в чистом поле… А уж помучились мы с ним, о-ё-ёй!..
Ольга вздохнула про себя: она-то знала, как с ним помучиться можно! Однако спросила — просто чтоб поддержать разговор:
— Как это помучились, Борис Платоныч?
— Да всяко, дружок, было. В одной школе не удержался, из другой я сам его счёл за благо взять. А уж в третью… Видишь, даже учительствовать пошёл! Нужно ведь, чтоб за мальчиком глаз был! — Это последнее он сказал особым строгим голосом, словно он убеждал кого-то.
А Ольга прямо рот раскрыла от удивления. Три школы переменил! Это лее кому скажи — ну хулиган, да и всё! Буквально Бармалей какой-то! А ведь Огоньков… Если кое на что внимания не обращать, он же просто хороший!
Но старик ботаники её по-своему понял. И стал говорить про своё, личное, а не про Генку.
— А что ж, Оля, — начал он решительно, опять с кем-то споря, — мне улс почти семьдесят было, когда я из института ушёл. А ведь это возраст… Возраст!
— Разве вы не в школе работали?
— Ну конечно, нет! — Он усмехнулся. — Вот ты какая чудачка!
Ольга засмеялась. И старик ботаники вслед за нею. Так они и смеялись, глядя друг на друга. Огоньков услышал их, обернулся и крикнул:
— Вы чего грохочете? Старик ботаники рукой махнул:
— Да нет, ничего! Оля решила, что я учитель, в школе работал.
— А-а, — кивнул Огоньков значительно. — Дети есть дети.
Ольга сразу замолчала. Во-первых, она не потому вовсе смеялась! Ну и был бы он учителем, что ж тут смешного-то? Ей слово показалось смешным — «чудачка». Так её вроде никто и не называл никогда. А Генка уж сразу хвост распустил, как индюк: «Дети, дети!..» Сам-то он кто?
Но вслух она ничего этого говорить не стала. Потому что как начнёшь свою правоту доказывать, так ничего хорошего не получается, одна ссора…
Потом, когда старик ботаники, встав на колени у какой-то берёзы, долго рассматривал её корни и почему-то качал головой, Огоньков вдруг оттащил Ольгу в сторону:
— Слушай, мыслитель, я тебе хоть раз объясню, чтоб ты знала…
Ольга отвернулась: не хотела она слушать, когда с нею так обращались!
— Ну ладно, — примирительно сказал Огоньков. — Я ж тебе серьёзно хочу сказать…
— Так и говори тогда.
— Я и говорю. — Огоньков вздохнул. — Мой же старик, он знаешь какой учёный! Светило!
— Как светило?
— Ну так называется. Если учёный соображает, что к чему, понятно?.. Только ему, представляешь, не везло всю жизнь. То лабораторию один раз отняли, то вообще сказали: всё, что вы делаете, — чепуха! Только после уже настоящие люди докумекали. Говорят: работай, сколько влезет. А уж он старый. — Генка вздохнул. — Потом ещё из-за меня.
— Вот именно что из-за тебя, — сказала Ольга мстительно.
— Да брось ты!.. Что он в школе, что он не в школе — толку никакого. Так хоть не знал кой-чего, а теперь ещё хуже расстраивается.
Ольга хмыкнула сердито: что, мол, сам-то ты, Огоньков, должен хоть немного подтягиваться или не должен? Раз такой дед из-за тебя свою работу бросил!
Но Огоньков не стал разбираться, чего она там хмыкает. Стоял опустив голову, бил ногою кочку, словно неподатливый футбольный мяч, потом сказал:
— Ну, допустим, человек стекло кокнул. Что ж, его за это повесить, что ли?.. Ты, говорят, нарочно. — Огоньков покачал головой. — «Нарочно»! Да хоть я его на бутерброд намажу. Разбил — вставлю! Нет тебе, сразу собрание… Да собирайтесь, пожалуйста. Только без меня! А на другой день прихожу — ещё хуже. Урок не пожалели, ты представляешь? И за стекло, и за неуважение к товарищам, и за то, и за сё… Даже пятый класс вспомнили! — Тут Генка так треснул ногой, что кочка сковырнулась набок. — Не буду я там учиться!
— Ты что, с ума… — тихо сказала Ольга.
Ей вдруг представилось, что в школе больше нет Огонькова и она осталась одна…
— Ладно!.. — Генка махнул рукой. И вдруг громко крикнул: —Дед, а что будет, если берёзу скрестить с ёлкой?
— Да что-нибудь вроде нас с тобой и получится, — ответил старик ботаники, улыбаясь. Он всё ещё стоял на коленях перед своею берёзой.
— Как это? — спросил Огоньков.
— А такое же, Геня, непонятное. Тогда и Огоньков улыбнулся:
— А если ландыш с крапивой, знаешь, что получится? Наша Олька! Точно-точно!..