Чтение онлайн

Второй сон

Кошмар. Меня преследует один и тот же кошмар. Он снится мне каждую ночь с того дня, как погибли родители. Безмолвную темноту пронзает визг тормозов, родители держатся за руки, улыбаются друг другу, с нежностью смотрят на меня. Потом удар, крутятся мигалки, назойливо воют сирены.

Обычно на этом месте я просыпался в холодном поту, но на сей раз звуки стали глуше, краски более смазанными, а потом и вовсе растаяли струйками белого пара.

И передо мной появилась комната.

Я оказался на том же самом месте, что и в первом сне, и смотрел на ту же девушку. Она по-прежнему лежала на кровати. В комнате царили спокойствие и безмятежность, но я никакого покоя не ощутил. Наша первая встреча, помнил я во сне, не только вызвала у меня чувство влюбленности, но и предрекла драму, совершенно уничтожившую меня.

Что она еще собирается мне предсказать? Я пытался выйти из комнаты, выскользнуть из сна, но помимо своей воли как вкопанный стоял, не в состоянии сдвинуться с места, и ждал, когда же она меня заметит.

Она, не глядя на меня, протянула руку и взяла книгу. Открыла ее и шепотом прочитала несколько строк, так тихо, что я не сумел ничего расслышать.

Потом я увидел ее улыбку. Радостную, лучезарную, счастливую улыбку.

От этой удивительной улыбки мне захотелось броситься к девушке, обнять ее, радоваться вместе с ней.

Она тогда, по-прежнему не глядя в мою сторону, протянула мне книгу и прошептала одно слово: «Пиши». Я хотел взять ее — и проснулся, пальцы схватили только воздух в темной комнате.

На сей раз идея была ясна. «Она хочет, чтобы я начал писать!» — подумал я, проснувшись. Она посоветовала мне с помощью слов снять с души тяжкий груз несчастья. Нет, я ошибался: она всего лишь пробудила мое собственное подспудное желание. Писательство как способ разрядки, как отдушина, как единственный способ выразить свои чувства — как в детстве. Внезапно эта идея захватила меня. Но о чем писать? Нужно просто обратиться к родителям, решил я. Выплеснуть всю свою любовь, всю боль и одиночество. Открыть чистую тетрадь и надеяться, что они появятся, что они прочтут мои слова, заглядывая мне через плечо. Но ручка застыла над белым листом. Рука дрожала, потоки слез смывали строчки. Слезы лились ручьем. Я понял, что мне нужно отстраниться от себя, от собственной жизни, от своих привычек: лишь тогда удастся что-то написать. Роман будет, конечно, обо мне, но не я буду его героем. Нужно суметь, черпая из источника собственных чувств, высказать их через вымышленных персонажей, оживить чужую придуманную историю.

И никаких тетрадок. Тетрадки — наследие прошлого, эта традиция уже утрачена. И тогда я включил компьютер и вгляделся в светящийся экран, надеясь увидеть своих персонажей. Они появились тотчас же, точно только и ждали, прячась в недрах подсознания, что я приду и позову их. И тут же они соткали мне основу той истории, которую я должен бы рассказать. Историю женщины, изнывающей от одиночества, которая постепенно сходит с ума, начинает жить в вымышленном мире, беседует с невидимыми существами. Мужчина, которого она растрогала своей красотой и необычностью, постепенно входит в ее жизнь, открывает двери ее дома, сопровождает ее в прогулках, пьет с ней чай, слушает ее странные истории, надеясь пробиться сквозь завесу ее безумия.

Я был просто-таки опьянен ощущениями, которые давал мне этот новый способ писательства. Когда я писал в тетради, каждое слово было как бросок в будущее. Я не имел права вымарать строчку или вырвать лист, каждую фразу следовало продумать и взвесить, прежде чем доверять ее бумаге. Я хотел, чтобы написанное мною было прекрасно как по содержанию, так и по форме, хотел двигаться вперед без терзаний и сомнений. А теперь с помощью клавиатуры и экрана я мог начинать вновь и вновь, мог возвращаться назад, стирать, менять местами фразы, рождая на виртуальных страницах такую историю, какую хотел. Не было ни прошлого, не будущего. Только сам момент писательства, наслаждение творчеством, упоение возможностью укротить время, отказавшись от него. Я очутился в пространстве, где чувствовать означало творить, где боль становилась инструментом, а любовь превращалась в иллюзию, и ни в одной точке этого пространства машины не попадали в аварии, заскользив на льду.

Они решительным шагом вошли в квартиру, требовательно взглянули мне в глаза, внимательно оглядели комнату в поисках улик.

— Что тут за бардак? — воскликнула Хлоя с привычной иронией в голосе.

Я окинул помещение беглым взглядом.

— Давно не убирал, вот и все.

— Я вовсе не об этом. Ну, вернее, не только об этом, — уточнила она, сморщившись при виде царящих вокруг грязи и беспорядка. — Почему ты закрылся и ото всех спрятался? Почему не открываешь Жошу, когда он звонит?

— Как это? — Я изобразил удивление.

— А так! Жош ломился к тебе несколько раз.

— Почти каждый день, — лаконично подтвердил Жош, устраиваясь в своем любимом кресле.

— Я не слышал.

— А я звонила десятки раз! — добавила Хлоя.

— Мне не хотелось подходить к телефону, — признался я.

— Что с тобой творится, Иона? — обеспокоенно спросила Хлоя.

— Что со мной… — повторил я, пытаясь протянуть время, чтобы обдумать ответ. — Я пишу.

— Пишешь?

— Да. Целыми днями пишу, — ответил я, показывая на компьютер, стоящий на столе в столовой.

Она помолчала, пытаясь понять, насколько правдоподобно мое объяснение и как обстоят дела с моим душевным здоровьем.

— И что же ты пишешь?

Я вдруг ужасно застеснялся. Сказать ей, что пишу роман, — глядишь, решит, что я принимаю себя за писателя.

— Ну так, одну штуку, — выкрутился я. — Просто историю. Ничего интересного, но зато я хоть чем-то занят.

— Что за фигня! Мы же за тебя волнуемся, Иона! Уже предполагали самое худшее!

— Ну например?

— Ладно, проехали. Худшее, значит, худшее. И давно ты стал писать?

— Я всю жизнь писал.

— Ты всю жизнь писал, а я об этом даже не подозревала? Гениально! Да, дружба так дружба, можно сказать, высокие отношения…

— Ну, на самом деле я писал в основном в детстве. Но когда опять за это взялся, почувствовал, что вроде никогда и не переставал.