Чтение онлайн

Вечером они ходили купаться в теплом море, гладком, как озеро, среди скал с засевшими в них лиловыми морскими ежами. Плавали вместе, очень медленно, чтобы видеть, как солнце опускается за холмы, воспламеняет отроги. Море приобретало цвета неба, становилось неосязаемым, нереальным. Однажды он сказал, потому что собирался в Африку: «Там люди верят, что ребенок рождается в тот день, когда был зачат, и принадлежит той земле, на которой это случилось». Она вспомнила, как вздрогнула тогда, потому что уже знала, что ждет ребенка, с начала лета. Но ему не сказала. Не хотела, чтобы он беспокоился, чтобы отказался от своей поездки. Они поженились в конце лета, и Джеффри сразу же уплыл в Африку. Финтан родился в марте 1936-го, в обветшалой клинике Старой Ниццы. May тогда написала Джеффри длинное письмо, в котором рассказала всё, но ответ получила лишь через три месяца, из-за стачек. Прошло время. Финтан был слишком маленьким, Аурелия никогда бы не отпустила их так далеко, так надолго. Джеффри вернулся летом 1939-го. Они поехали на поезде в Сан-Ремо, словно это было все то же лето, та же комната с закрытыми зелеными ставнями, за которыми искрилось море. Финтан спал рядом в маленькой кроватке. Они мечтали о другой жизни, в Африке. May предпочитала Канаду, остров Ванкувер. Потом Джеффри опять уехал, за несколько дней до объявления войны. Было слишком поздно, и письма перестали приходить. Когда Италия объявила войну, в июне 1940-го, пришлось бежать вместе с Аурелией и Розой, прятаться в горах, в Сен-Мартене, с поддельными документами, под чужими именами. Все это было сейчас так далеко. May вспомнила вкус слез, такие долгие, такие одинокие дни.

Дыхание Джеффри жгло ей затылок, она ощущала биение его сердца. Или это был рокот барабанов в ночи, на том берегу реки, но она больше не боялась. «Я тебя люблю». Она услышала его голос, его дыхание. «I am so fond of you, Marilu». Он сжимал ее в своих объятиях, она чувствовала, как в ней поднимется волна, как когда-то, когда все было внове. «Ничего не случилось, я никогда с тобой не разлучался». Волна росла в ней, проходя и через тело Джеффри. С волной сливался низкий непрерывный рокот, унося их, будто река, как когда-то море в Италии; этот звук опьянял, успокаивал; это был звук грозы, стихающей на другом берегу.

Дул гарматан [30] . Горячий ветер иссушил небо и землю, речная грязь покрылась морщинами, как шкура дряхлого зверя. На лазурно-голубой реке обнажились огромные, полные птиц плёсы. Пароход больше не доходил до Оничи, выгружал товары в Дегеме. «Джордж Шоттон», застрявший на мысу острова Броккедон, лежал в иле, совершенно похожий на скелет морского чудовища.

Джеффри теперь не ездил днем на Пристань. Служебные помещения «Юнайтед Африка» превратились в настоящие духовки из-за железных крыш. Он отправлялся туда только под вечер — забрать почту, проверить учетные книги, движение товаров. Потом шел в Клуб, но все хуже и хуже выносил тамошнюю обстановку. Симпсон рассказывал, со стаканом в руке, свои вечные охотничьи истории. После того происшествия с May держался с Джеффри нагло, саркастично, омерзительно. Строительство бассейна застопорилось. Стены ямы недостаточно закрепили, и грунт обрушился с одной стороны, покалечив каторжников. Джеффри вернулся возмущенный:

— Этот мерзавец мог хотя бы цепи с них снять, пока они работают.

May чуть не плакала:

— Как ты можешь бывать у него, заходить туда?!

— Но я скажу об этом резиденту. Так не может продолжаться.

Потом Джеффри все забывал. Запирался в своей комнате, сидел за письменным столом под пришпиленной к стене большой картой Птолемея. Читал, делал заметки, изучал карты.

Как-то днем Финтан остановился на пороге кабинета. Смотрел робко, и Джеффри позвал его. Он казался возбужденным — седоватые волосы в беспорядке, видна лысеющая макушка. Финтан пытался думать о нем как о своем отце. Это давалось не очень-то легко.

«Знаешь, boy, похоже, я нашел отгадку». Он говорил с некоторой горячностью. Показал на карту, пришпиленную к стене. «Птолемей ведь все объясняет. Оазис Юпитера-Аммона слишком далеко на севере, невозможно. Значит, дорога на Куфру, через Эфиопские горы, потом на юг, из-за Гиргири, до Хилонидских болот или даже еще южнее, в сторону Нубии. Нубийцы были союзниками последних захватчиков Мероэ. А дальше они следовали подземному течению реки. Ночью, благодаря просачиванию, находили достаточно воды и для себя, и для своего скота. И однажды, после стольких лет, должны были встретить большую реку, новый Нил».

Он говорил, расхаживая по комнате, то надевая, то снимая очки. Финтану было немного страшно, и вместе с тем он жадно слушал обрывки этой необыкновенной истории, названия гор, колодцев в пустыне.

«Мероэ, город чернокожей царицы, последней наследницы Осириса [31] , последней из рода фараонов. Та-Кемт, Черная Земля. В трехсот пятидесятом году Мероэ был разграблен царем Эзаной из Аксума. Он вошел в город со своими войсками, наемниками из Нубии, и весь народ Мероэ, писцы, ученые, архитекторы, забрав с собой стада и священные сокровища, ушли вслед за царицей в поисках нового мира…»

Он говорил так, словно это была его собственная история, словно он сам после долгого путешествия добрался сюда, на берега реки Гир, в этот таинственный город, ставший новым Мероэ, словно река, текущая перед Оничей, и есть путь на другую сторону мира, к мысу Геспериу-Керас, Западному Рогу, и горе Теон-Охема, Колеснице Богов, к народам — хранителям леса.

Финтан слушал эти названия, слушал голос этого человека и чувствовал слезы в своих глазах, не понимая почему. Быть может, из-за звука голоса, глухого, обращенного не к нему, а к самому себе, или, скорее, из-за того, о чем говорил Джеффри, из-за этой мечты, пришедшей из такого далека, из-за этих названий на незнакомом языке, которые он торопливо считывал с карты, пришпиленной к стене, словно через мгновение будет слишком поздно, словно все ускользнет: Гарамантес, Тумелита, Тайма, и еще это, написанное красными заглавными буквами, NIGERIA METROPOLIS, у слияния рек, на границе пустыни и леса, там, где вновь начался мир. Город чернокожей царицы.

Было жарко. Вокруг ламп роились крылатые муравьи, к световым пятнам липли агамы, вытянув голову с неподвижными глазами к центру ореола из мошкары.

Финтан так и стоял на пороге. Смотрел на лихорадочно возбужденного человека, шагавшего взад-вперед перед картой, и слушал его голос. Пытался представить себе город посреди реки, таинственный город, где время остановилось. Но всё, что он видел, была Онича, застывшая на речном берегу, со своими пыльными улицами и домами под железными ржавыми крышами, с причалами, зданиями «Юнайтед Африка», дворцом Сэбина Родса и зияющей ямой перед домом Джеральда Симпсона. Быть может, уже слишком поздно.

«Ступай, оставь меня».

Джеффри сел за стол, заваленный бумагами. У него был усталый вид. Финтан попятился, стараясь не шуметь.

«Закрой дверь».

Он говорил «дверь», пропуская звук «р», и из-за этого Финтан подумал, что мог бы любить Джеффри, несмотря на его злость и раздражительность. Он закрыл дверь, выпуская ручку очень медленно, словно боялся его разбудить. И тотчас же почувствовал комок в горле и слезы в глазах. Зашел к May в ее комнату, прижался к ней. Он боялся того, что должно было случиться, хотел бы никогда не приезжать сюда, в Оничу. «Поговори со мной на твоем языке». Она спела ему считалку, как в прежние времена.

Первые линии татуировки — эмблема солнца, или итси нгвери, сыновей Эри, первого из умундри, потомков Эзе Ндри. Мозес, говорящий на всех языках залива Биафра, рассказывает Джеффри: «Люди в Агбадже называют знаки на щеках молодых людей ого— крылья и хвост сокола. Но все они зовут бога Чуку, то есть Солнце».

Он говорит о боге, который посылает дождь и урожаи. Говорит: «Он повсюду, он дух неба».