Онлирия
Шрифт:
И Пауль-слепец выдал мощные и весьма нечистые, как и его дыхание, аккорды из своего крикливого инструмента.
– Пауль-музыкант! – хохоча, подрявкивал аккордеону его голос. – Знаменитый человек в Бамберге! Я здесь работаю уже лет двадцать на самых лучших улицах!
Бюргеры считают традицией бросать Паулю в футляр инструмента пфенниги или угощать баночным пивом!
– О господи! Уж лучше был бы Гофман… – с досадой пробормотал Орфеус.
–
Слышишь? Меня Гофман больше устроил бы, чем этот твой новый вариант Павла…
Савла… Пауля…
– А чем я тебя не устраиваю, иностранец? – обиделся Пауль-музыкант. – Разве ты не попросил у меня какой-нибудь жратвы и разве я отказал тебе, господин турок? Ведь ты, наверное, турок? Или ты русский немец, переселенец из
России? А? По разговору я чувствую, что ты откуда-нибудь оттуда, из тех стран, где хлеб режут толстыми кусками, потому что никогда не намазывают его маслом…
Орфеус под натиском недоброжелательства пивного голоса совершенно растерялся. Он уже не знал точно, на самом ли деле тот, который часто лез к нему в душу и в мысли, теперь оставил его в покое, и тогда, значит, он и действительно мог задеть какого-то жуткого Пауля своим замечанием о
Гофмане… Или это все же голос зла, возникающий из царства тьмы и холода, из вечной мерзлоты безглазого существования – голос пустоты и безвременья, – продолжает свои отвратительные и многосложные издевки?.. К чему опять-таки это подчеркнутое совпадение: сначала отец Павел, а затем этот
Пауль-аккордеонист?.. Слепые, ведущие слепых, как на картине Питера Брейгеля
Старшего.
– Извините, – произнес покаянным тоном Орфеус, – я ничего не понимаю… Вы и на самом деле… слепой музыкант?
– Нет, что ты! На самом деле я папа римский, – по-прежнему обиженно и грубо отвечал Орфеусу хриплый голос. – А ты, нахальный турок, тоже слепой, скажешь?
– Можете быть уверены… Не сердитесь, пожалуйста, – начал просить Орфеус.
–
В последнее время я постоянно слышу, что кто-то задает мне один и тот же вопрос…
– Какой вопрос? Кого ты слышишь, Орфеус? – вдруг различил певец голос жены.
– Уважаемая, это ваш патрон? – хрипло рявкнул Пауль и раскашлялся. – Он тут у вас плохо ведет себя, ха-ха!
– В чем дело? Почему вы так громко кричите? – недовольным голосом произнесла
Надежда. – Кто вы такой?
– Я Пауль-музыкант! – еще громче проревел пивной голос. – А ваш-то кто будет?
– Орфеус, кто это и что все это значит?
– Знаешь, Надя, кажется, я здесь уснул сидя… И мне снова приснился этот отвратительный голос… Голос дьявола.
– Браво! Так вот в чем дело! Чердак у нас, значит, не совсем в порядке!.. – возликовал Пауль. – Крыша поехала! Так что же он тебе говорил, дьявол?
– Ты снова обманул меня, – подавленно отвечал слепой певец. – Ты и есть сам сатана, камрад Пауль.
– Э, нет! Пауля тут не примешивайте, турки проклятые! Я по воскресеньям хожу в церковь, там у меня постоянное место на первой скамье с краю…
– Ах, пойдем скорее отсюда, Орфеус! Я заказала по телефону номер в гостинице в городе Плён, оттуда до Виттенберга совсем близко, – говорила Надежда, уводя мужа с площади Гофмана.
Орфеус шел, выставив перед собою над самой землей кончик палки, не постукивая ею по дороге, а как бы нашаривая по воздуху дальнейший путь. Он это делал неосознанно – не только потому, что жена бережно вела его, придерживая под локоть. Черная, с прекрасной перламутровой инкрустацией трость, которую он выставлял перед собою, – это она вела на самом деле
Орфеуса, словно собака-поводырь. В этой трости и находился тогда я.
Я один из тех, кто впервые во вселенной зажигал звезды. Но случилось так, что мне выпало полюбить земную женщину и отпасть от небесного ангелитета. Во время Ноева потопа я и потерял свою возлюбленную, хотя она и не утонула, как все остальные люди допотопного мира… После потопа любовная жажда во мне не утихла – наоборот, она стала совершенно невыносимой. Одна лишь жажда, жгучая и горькая, безо всякой надежды утоления! Женщины не только не любили, но в большинстве случаев попросту ненавидели и презирали тех, в кого я воплощался. Может быть, они иного и не заслужили, хотя и винить их, собственно, не за что.
Одним из людей, познавшим через меня эту абсолютную безнадежность любви, был
Евгений, первый муж Надежды… Его жизнь, которой завладел я, оказалась поистине трагичной: он полагал, что умирает от несчастной любви к женщине, и не подозревал даже, что это не так, что он просто одержим и неподвластен своей воле.
Надя появилась дома позже двенадцати. Была она почему-то без платка, с растрепанными мокрыми волосами. Дубленка в сырых пятнах – одно особенно крупное, темно-коричневое, на груди… Стояла у двери и с вызовом смотрела на мужа.
ПОСЛЕ ЖИЗНИ
– Евгений, – произнесла Надя, – ты должен достать и принести, если ты мой муж и защитник. На том самом месте, где стояла старуха, должно быть утоптанное место в снегу… Евгений, я отлично видела, как она бросила в сугроб мои часы и колечко.
– Но зачем же старухе надо было грабить тебя, если она побросала все это в снег? – усомнился я.
– А потому что испугалась милиционера. Я к нему подбежала и говорю, что так, мол, и так, у нее в рукаве спрятан нож, она угрожала ножом и ограбила меня.
– И что же он?..
– Конечно, не поверил мне. Рассмеялся, представляешь, и говорит: “Вы что дурочку валяете? Бабуся, ты ограбила эту девушку?” Та, конечно, все отрицала. “А ножа у тебя тоже нет?” – спрашивает. “Какой ножик, милок!
Нетути!..” Нетути… представляешь? Сказал ей: “Ну, иди домой, бабуся, небось замерзла”. А меня обругал по-матерному и даже замахнулся кулаком…
– Ну что теперь можно поделать… Жаловаться на него бесполезно, ты же сама понимаешь…
– А я тебя не пожаловаться прошу, умник ты мой! – крикнула Надя. – Это пусть бабы жалуются, а ты ведь мужчина.