Чтение онлайн

Начиная с июля наряду с прополкой собирали урожай, сначала горох и редис, затем салат и помидоры, в августе — кукурузу и фасоль, а в конце сентября — тыквы и кабачки. Где-то в разгар уборочной страды собирали молодой картофель. Дни становились короче, ветер крепчал. Майк с отцом увозили с полей чучела, зимой они куда-то исчезали, видно к весне придется готовить новые.

Осенью Уилл приглашал соседей — Нормана Сэдлера с сыном (оба они были глухие), и Норман приезжал со своей картофелекопалкой.

В последующие три недели убирали картофель. Кроме того, Уилл нанимал трех-четырех старшеклассников и платил им по четвертаку за баррель. Допотопный «форд» медленно курсировал вдоль грядок на южном поле — оно было самым большим. В кузове стояли бочки с наклейками, на каждой из которых стояло имя сборщика. В конце рабочего дня Уилл доставал свой старенький сморщенный кошелек и расплачивался с каждым наличными. Получали свое и Майк с матерью, это были их личные деньги: Уилл никогда не допытывался, на что они их потратили. Когда Майку исполнилось пять лет, Уилл завел ему личный счет в банке, куда отчислял пять процентов дохода от фермы. В ту пору Майк уже отличал сорняки от ростков гороха. Каждый год в День Благодарения отец прибавлял ему по одному проценту: Уилл высчитывал долю Майка с прибыли и перечислял деньги в банк, но Майк никогда не видел этих денег. Они должны были пойти на оплату обучения в колледже, и их нельзя было трогать ни при каких обстоятельствах.

Наконец Норман Сэдлер увозил домой свою картофелекопалку, дни в ту пору стояли серые, холодные; оранжевые тыквы, положенные у сарая, покрывались инеем. Майк, бывало, стоял в палисаднике, засунув руки в карманы джинсов, и наблюдал, как отец заводит в сарай сначала трактор, а затем допотопный грузовик.

«Ну вот, готовимся к зимней спячке, — думал он. — Весна прошла, лето пролетело. Уборка закончилась». Да и осень была на исходе, это даже не осень, а какой-то огрызок осени: голые деревья, скованная морозом земля, корочка льда у берегов Кендускига. В полях вороны садились на плечи Лэрри, Моу и Керли и отдыхали на них в свое удовольствие. Чучела были безголосы и безобидны.

Нельзя сказать, чтобы Майка пугала мысль о быстротечности времени: в свои десять лет он был еще слишком мал, чтобы так думать о смерти. Будущее сулило множество удовольствий и развлечений: катание с ледяных горок в Мак-Кэррон-парке, каток, снежные баталии, снежные крепости. Было время подумать о том, как они с отцом отправятся в лес за рождественской елкой, время подумать о лыжах «Нордикс», которые отец, возможно, подарит ему на Рождество.

Зима — это хорошо… но посмотришь, как отец загоняет в сарай грузовик

(весна прошла, лето пролетело, уборка закончилась)

и всякий раз становится грустно; так всякий раз он с грустью провожал стаи птиц, улетающих зимовать на юг; или порой от одного только света наклонных солнечных лучей у него вдруг непонятно отчего наворачивались на глаза слезы. «Снова готовимся к зимней спячке».

Однако в жизни Майка была не только учеба и работа по хозяйству. Уилл Хэнлон не раз говорил жене, что мальчику нужно выкроить время для рыбалки, даже если у него будут другие планы. Когда Майк приходил из школы, он первым делом клал учебники на телевизор в гостиной, затем готовил что-нибудь поесть на скорую руку (он питал пристрастие к бутербродам с маслом из арахиса и луком — сочетание, которое маму повергало в трепет). Затем читал записки с инструкциями: прополоть такие-то грядки, собрать то-то и то-то, перенести корзины, подмести сарай и многое, многое другое. Но, по крайней мере, раз в неделю, а иногда и дважды отец не оставлял записки. В эти дни Майк ходил на рыбалку или занимался чем-нибудь еще.

Это были чудесные дни: не надо отправляться куда-то по делам, никакой спешки и суеты.

Иногда отец оставлял ему короткую записку: «Ничего по дому сегодня делать не надо». Или: «Поезжай в Оулд-Кейп, посмотри на трамвайные рельсы». И Майк отправлялся в Оулд-Кейп, где еще сохранились трамвайные пути. Он внимательно их разглядывал и с удивлением думал: как странно, что трамваи, похожие на поезда, разъезжали по середине улицы. Вечером Майк с отцом иногда обсуждали дневную экскурсию, и отец показывал фотографии Дерри, где действительно когда-то ходили трамваи. На вагонах расклеены плакаты с рекламой сигарет. А как-то раз отец отправил Майка в Мемориал-парк, где стояла водонапорная башня, посмотреть, как купаются птицы в птичьем бассейне. Однажды они с отцом ходили в городской суд поглядеть на адскую машину, которую шеф полиции Бортон обнаружил на чердаке почтенного учреждения. Это был «электрический стул», отлитый из стали, с ручными и ножными креплениями наподобие кандалов. Из спинки и сиденья стула торчали круглые набалдашники. Майку вспомнилась фотография из какой-то книги: фотография «электрического стула» в тюрьме Синг-Синг. Бортон разрешил Майку сесть на «электрический стул» и опробовать наручники.

После того как прошло первое зловещее ощущение непривычности, Майк вопросительно посмотрел на отца и шефа Бортона: ему было непонятно, почему для бомжей, ошивавшихся в городе, как выразился Бортон, полагалось в двадцатые — тридцатые годы столь суровое наказание. На шарообразных выступах стула сидеть было неудобно, а из-за пут металлических креплений невозможно было принять нужное положение, но…

— Мда, ты еще малец, — сказал Бортон и хохотнул. — Сколько ты весишь? Фунтов семьдесят — восемьдесят? Большинство бродяг, которых сажал в это кресло шериф Сэлли, весили в два раза больше. Посидят этак часок — приятного мало, часа два-три — уже хреново, а часиков пять-шесть — хоть волком вой. Через семь-восемь часов начнут визжать как недорезанные, а часиков через шестнадцать-семнадцать — льют слезы. А когда закончится их суточное пребывание в нашем городе, они готовы поклясться чем угодно, хоть самим Господом Богом, что ноги их больше не будет в Дерри. И насколько я знаю, редко кто из них испытывал судьбу во второй раз. Провести сутки на «электрическом стуле» — это тебе не фунт изюму.

Майку вдруг показалось, что стул словно обрастает выступами, они впивались в зад, в позвоночник, в поясницу, в шею. «Можно я слезу с этого стула?» — вежливо спрашивал он, и Бортона снова разбирал смех. Был момент, одно памятное мгновение, когда Майку показалось, что шеф сейчас покачает ключами у него перед носом и скажет: «О чем разговор… я тебя выпущу… но сутки ты у меня все-таки посидишь».

— Зачем ты меня сюда привел, папа? — спросил Майк по дороге домой.

— Вот подрастешь — узнаешь, — ответил Уилл.

— Такой противный этот шеф Бортон. А тебе он нравится?

— Мне он тоже не нравится, — произнес отец. Так резко, что Майк не осмелился больше задавать вопросы.

Но в основном места, куда водил его отец, Майку нравились. К десяти годам благодаря отцу у него пробудился интерес к истории Дерри. Когда Майк проводил пальцами по гальке на постаменте, где был бассейн для птиц, или уже когда присаживался, чтобы получше рассмотреть трамвайные пути на Монт-стрит в Оулд-Кейпе, его до глубины души поражало ощущение времени. Быть может, оно, время, обладает весом? Некоторые ребята в классе смеялись, когда миссис Грингасс рассказывала им про свет, но Майк не смеялся, его буквально ошеломила новость. «Свет, оказывается, весит? О Боже, это ужасно!» — подумал он. Да, он чувствовал, что в конечном счете будет погребен во времени.

Первая записка, оставленная отцом весной 1958 года, была написана на обороте конверта и лежала под солонкой. Воздух был по-весеннему тепл, удивительно сладок, и мама открыла все окна. «Сегодня никаких дел по дому, — говорилось в записке. — Если хочешь, поезжай на велосипеде на Пастбищное шоссе. Увидишь слева старинную каменную кладку и старую технику в поле. Посмотри по сторонам и привези мне какой-нибудь сувенир на память. К котловану и близко не подходи. Возвращайся засветло. Почему — сам знаешь».