Чтение онлайн

— Доми, спой про Роситу Энкарнаду, слышишь?

Лицо Хуана озарилось радостью:

— Ага, Доми, о двулезом кинжале.

Крис сказала «а-ти-та», и Кико так и расцвел: «Она сказала Росита, ты слышал, Хуан?» И, снова усаживаясь на стул, он смеялся и повторял: «Крис сказала Росита», и потом, взглянув на Доми: «Крис уже умеет говорить, правда, Доми?»

Доми оборвала его:

— Ну так петь или не петь?

— Пой, пой, Доми, — хором отозвались мальчики.

Доми опять прочистила горло, но все-таки ее голос звучал чуть гнусаво, чуть протяжно, как у слепых:

Мы вернулись с войны африканской,

разгорелась солдатская кровь.

Мы из Африки жаркой вернулись —

где ты, прежняя наша любовь?

Доми изменила тембр голоса. Всякий раз, когда она пела за Солдата, голос ее становился ниже и глуше, словно шел из-под земли:

Ты клялась мне, Роса Энкарнада,

ждать меня, за других не идти.

А теперь я вернулся, и что же? —

за другим уже замужем ты.

Старуха сделала многозначительную паузу и посмотрела на мальчиков, зачарованно глядевших ей в рот. Ее голос стал вдруг пронзительным и молящим:

Пощади ты меня, ради бога,

только жизнь сохрани мне сейчас,—

в поцелуях, что нынче ты просишь,

никогда не получишь отказ.

Хуан качнул головой. Он знал, что Солдат не станет ее целовать, и все же неизменно боялся: а вдруг он уступит и польстится на поцелуи. Кико взглянул на брата краешком глаза и тоже качнул головой, толком не зная отчего. Голос Доми напрягся и, чуть сгустившись, зазвучал живее и трагичнее:

Не хочу я твоих поцелуев,

я хочу только месть совершить.

И, доставши кинжал свой двулезый,

ее белую грудь он прошил.

Лица обоих мальчиков сияли. Собрав лоб в складки, Хуан сказал:

— Острый с двух сторон. Ой, Доми, сколько, наверное, крови было!

— Сам подумай, сынок, — ответила Доми. — Женщина молодая, в самом соку, откормленная что твоя телка.

Кико упрямо, сосредоточенно смотрел на старуху.

— Телка, — повторил он. — Спой нам еще раз про мальчика, который ел с коровами, а, Доми?

— Нет, — ответила Доми. — Хватит мне петь. Потом у меня воспалится горло и я не смогу заснуть.

Кико был так поглощен, так потрясен всем услышанным, что полностью забыл о своих естественных надобностях; ощутив горячую влагу между ног, он соскочил с места, бросился в розовую ванную, приподнял крышку, но было уже поздно.

Кико шатался по комнате, прячась между кроватями и шкафом, и всякий раз, как Доми взглядывала на него, поспешно скрещивал ноги, чтобы скрыть предательское пятно. Доми играла с Кристиной, показывала ей автомобили, проносившиеся по проспекту, делала «шлеп-шлеп» по головке и только изредка спрашивала — исключительно для порядка:

— Что ты там делаешь, Кико?

— Ничего, — отвечал мальчик и передвигался по комнате, не разжимая ног, хотя штанишки больно терли ему кожу.

Хуан опять читал «Покорение Дальнего Запада», и все внимание Кико было теперь направлено на звуки, доносившиеся из-за дверей. Он трижды слышал, как звонил белый телефон, и трижды переводил дух, зная, что Мама будет говорить. Но он понимал, что час полдника близок, и понимал, что Маме хватит и десяти секунд, чтобы оценить ситуацию. Он постоял в уголке, обмахиваясь книгой, потом смирно посидел на краешке стола, но ничего не помогало, темное пятно, противное и позорное, как было, так и оставалось на штанишках. И когда Доми спрашивала: «Что ты там делаешь, Кико?», он вздрагивал и торопливо отвечал: «Ничего». Раз она спросила:

— В туалет тебе не надо, Кико?

И он ответил тускло и глухо, как жених Роситы Энкарнады:

— Нет.

Доми пожурила его:

— Нет, нет, а потом окажется, что да.

— Да нет же, Доми, — повторил Кико.

— Ну ладно, — сказала Доми, — сам смотри, но только, если описаешься, я отрежу тебе дудушку.

— Ага, — сказал Кико, прячась в углу между кроватью Маркоса и шкафом.

Но у Мамы был нюх собаки-ищейки; едва она вошла с полдником — хваля их за примерное поведение, — как тут же заметила притаившегося в углу Кико.

— Это мне что-то не нравится, — сказала она вполголоса и строго добавила: — Кико!

— Что?

— Иди сюда.

— Нет.

— Подойди сюда.

— Нет.

— Ты меня не слышишь?

— Нет.

— Какой непослушный ребенок! Подойди ко мне сию же минуту!

Кико продвинулся вперед на несколько сантиметров, сделав несколько прыжков, чтобы не разжимать ног, и крепко и вызывающе стиснул губы.

— Подошел, — сказал он.

— Ближе! — повелительно сказала Мама.

Кико подпрыгнул еще раз-другой. Хуан посмотрел на него и сказал:

— Наверняка описался. Точно.

— Быть не может, — сказала Доми. — Да он две минутки, как из туалета, верно, сынок?

— А я боюсь, что да, — рассерженно сказала Мама. — Кико, говорю тебе в последний раз!

Но поскольку Кико не спешил, Мама сама шагнула к нему, пощупала штанишки и трижды звонко шлепнула, повторяя: «Грязнуля, последний грязнуля, никаких денег не хватит тебе на штаны». Потом по привычке добавила: «О карманных деньгах и не мечтай» — и наконец раздраженно спросила у Доми, чего она смотрит, а Доми ответила: «Что я могу сделать, весь день держать его на горшке?», и тут Мама вспылила и сказала, что достаточно быть чуточку повнимательнее и что она платит Доми, чтобы та смотрела не только за Кристиной, но и за обоими малышами. Завязался оживленный спор, и Кико, воспользовавшись этим, ускользнул в коридор и бегом бросился на кухню. Витора вытирала губкой красную крышку плиты и при виде его спросила:

— Что случилось, Кико?

— Ничего.

Он прошел в гладильную и спрятался за занавеской, скрывавшей постель со шкафом. Витора шла за ним.

— Иди ко мне, Кико, — сказала она.

У Кико на лбу вздулась жила.

— Дерьмо, задница, какашки! — заорал он.

Витора подбоченилась, потом отдернула занавеску и наклонилась над ним:

— Ну вот, теперь ты и на Вито кричишь. Что сделала тебе бедная Вито?

Кико молчал. Витора добавила:

— Если Вито перестанет тебя любить, кому ты тогда будешь нужен? Разве Вито плохая? Ну, давай отвечай.