Чтение онлайн

— Ты всегда так смотришь на женщин?

— Как?

— Так. Мне, например, начинает казаться, что еще немного, и ты набросишься на меня и начнешь отрывать зубами большие куски. Начиная с ног и поднимаясь все выше.

Губы Гейба дрогнули и изогнулись в улыбке, но глаза ни капли не изменились.

— Меня никогда об этом не спрашивали, — отозвался он и, опустив руку на лодыжку Келси, лежащую рядом с ним на скамье, начал осторожно ласкать ее. — Но раз уж ты об этом заговорила — я подумаю. Во всяком случае, это любопытный способ завершить наш вечер.

Официантка принесла пиццу и две пластиковые тарелочки.

— Приятного аппетита, — заученно проговорила она и сразу же вернулась на кухню, торопясь исполнить следующий заказ.

— И все равно мне здесь нравится, — повторила Келси и, осторожно опустив ноги на пол, придвинулась ближе к столу. — Но я, кажется, отвлеклась. Мы говорили о твоей ферме. Скажи, Гейб, она дала тебе то, о чем ты мечтал?

Гейб сосредоточенно орудовал пластмассовым ножом, распиливая пиццу на несколько кусков. Один из них он положил на тарелку Келси, другой — на свою.

— Моя ферма меня вполне устраивает.

— Чем?

— Знаешь, дорогая, мне кажется, ты совершила ошибку, когда отказалась от писательской карьеры. Или от журналистской.

— Чтобы узнать ответ на вопрос, его нужно сначала задать. — Келси впилась зубами в пиццу, щедро посыпанную острым красным перцем и начиненную мягким горячим сыром, грибами и прочим. С губ ее сорвался сладострастный стон.

— По крайней мере, с большинством людей дело обстоит именно таким образом, — продолжила она, проглотив первый кусок. — Или ты не любишь вопросов, Слейтер?

Гейб предпочел не отвечать на этот последний вопрос. Вместо этого он вернулся к предыдущему.

— Моя ферма устраивает меня потому, что она — моя.

— Так просто?

— Нет, так сложно. Надеюсь, ты не хочешь испортить вечер и заставить меня рассказывать историю моей жизни? Это вредно для пищеварения.

— У меня здоровый желудок. — Келси слизнула с большого пальца капельку томатного соуса. — Мою историю ты знаешь, во всяком случае — основные ее вехи, мои главные взлеты и падения. Самое главное, однако, заключается в том, что я не позволю себе сделать никаких новых шагов, пока не буду знать, с кем, собственно, я имею дело.

Видя, что Гейб хмурит брови, Келси как ни в чем не бывало склонилась над своей тарелкой и продолжила трапезу.

— Это не ультиматум и — упаси боже! — никакая не гарантия. Это просто необходимость. Я нисколько не скрываю, что меня к тебе тянет и что мне доставляет удовольствие твое общество. Но я тебя совсем не знаю.

Гейб совершенно отчетливо понимал, что если бы Келси узнала его подноготную, то все шансы были бы за то, что все ее теплые чувства к нему претерпели бы существенные изменения. Вероятность этого была девять из десяти, но ему случалось играть и в худших условиях. Больше того: если ставка казалась ему достаточно высокой, он сам, бывало, отчаянно рисковал, разыгрывая невероятные головоломные комбинации при минимуме шансов на успех.

— Позволь мне для начала рассказать кое-что о тебе самой. Итак, ты была единственной дочерью внимательного, заботливого отца. Тебя одевали, обували, окружали заботой, баловали…

Последнее, по мнению Келси, несколько не соответствовало действительности, но она не стала ни отрицать этого, ни уточнять.

— В целом все верно, — признала она. — Пока я росла, я действительно получала все, чего мне хотелось. Или почти все. И не только в материальном, вещественном смысле, но и в эмоциональной сфере. На мой взгляд, все это происходило от желания отца и бабушки как-то компенсировать мне отсутствие матери. Я же этого отсутствия не замечала вовсе.

— Большой дом в пригороде, — продолжал Гейб. — Престижная школа, летний лагерь, уроки балета…

Если он пытался вызвать ее раздражение, то он вполне преуспел. Стараясь держать себя в руках, Келси перенесла к себе на тарелочку еще кусок пиццы.

— А также игра на фортепиано, плавание и верховая езда, — закончила она.

— Это — просто часть целого, — отмахнулся Гейб. — Дальше был выпускной бал, колледж по твоему выбору и — как вершина всему — замужество. Блестящий молодой человек с блестящими перспективами, к тому же из хорошей семьи.

— Не забудь также про долгий, утомительный развод, — напомнили Келси. — А что скажешь ты, Слейтер?

— Ты даже представить себе не можешь, Келси, как все было у меня. Я расскажу, но ты вряд ли поймешь.

Но Гейб решил, что все равно расскажет ей об этом. Расскажет и посмотрит, как ляжет карта.

— Не могу сказать, чтобы я ложился спать совершенно голодным, — начал он. — В те времена денег на еду нам, как правило, хватало, а если не хватало, я крал или выпрашивал подаяние на улицах. Из детей обычно получаются хорошие воры и хорошие попрошайки, — пояснил он, внимательно наблюдая за выражением ее глаз. — Взрослый скорее обратит внимание на другого взрослого, чем на ребенка, а что касается попрошайничества, то… Комплекс вины у взрослых обеспечивает хорошие сборы малышне.

— Многие люди оказываются в таком положении, когда они вынуждены просить милостыню, — осторожно заметила Келси. — В этом нет ничего зазорного.

— Ты говоришь так, потому что тебе ни разу не приходилось просить. Или брать. — Гейб погремел льдом в своем стакане, но пить не стал и поставил стакан на место. — По ночам я слышал, хотя и старался не слушать, как в соседней комнате дерутся, как плачет мать, как соседка зарабатывает себе на хлеб насущный в постели с каким-нибудь проходимцем. В случае удачи я просыпался в той же постели, в какой засыпал, но часто моя мать будила меня далеко за полночь, и мы крадучись покидали дом, потому что отец опять проиграл или пропил деньги, отложенные на то, чтобы заплатить за аренду.

Келси попыталась воочию представить себе ту картину, которую он нарисовал ей. Выходило нечто мрачное.

— Так где же ты вырос?

— Нигде. Это могло быть в Чикаго, в Рено или Майами. Зимой мы старались задержаться где-нибудь на юге, поскольку теплая погода стоит долго и ипподромы завершают сезон намного позже, чем на севере. Где угодно, лишь бы был ипподром. Все места выглядели для меня одинаково, потому что отовсюду нам приходилось бежать тайком, под покровом ночи. Разумеется, мой старик продолжал утверждать, что мы просто переезжаем и что он работает над очередным своим проектом, который принесет нам целую кучу денег. Моя мать драила общественные туалеты, чтобы мы не голодали, а он забирал большую часть ее заработка и проигрывал на скачках, в карты, на тараканьих бегах и даже на том, как далеко прыгнет чертов кузнечик. Ему было плевать, во что и с кем спорить — лишь бы можно было помахать купюрами перед чьим-то носом и прикинуться важной шишкой…