Чтение онлайн

Садик был ограничен с одной стороны бетонным забором, на котором Аня, несмотря на близорукость, увидела нарисованную белой краской кошачью или собачью морду. Она хотела уже выбираться из этого сырого и неуютного садика, как вдруг стукнула себя по лбу и обругала за тупость. На заборе была изображена театральная маска (намек на Коломбину, персонаж театра масок), а не морда с острыми ушами.

Аня шла вдоль забора от одной нарисованной маски к другой. Наконец, вместо белой рожицы она увидела черный металлический домофон. Аня не любила переговорных устройств, потому что никогда не могла разобрать доносящееся оттуда нечленораздельное бульканье. И на этот раз она услышала два открытых слога, значение которых мог угадать разве что человек, знакомый с азбукой Морзе.

– В редакцию «Арлекина», – наобум проговорила Аня. – Принесла заметку про…

В домофоне послышался точно такой же звук. Аня хотела повторить фразу, поменяв жанр своего материала на более солидный, а не из «Каникул в Простоквашино», но дверь щелкнула. Аня оказалась в маленьком дворике. Почему-то ей в голову пришло определение «испанский».

Перед ней была точно такая же дверь с домофоном, но уже в стене розового двухэтажного домика. Аня постояла немного, ожидая, что открывший ей один раз, откроет и во второй. Но дверь не поддавалась. Пришлось опять жать на кнопку и слушать ту же телеграфную азбуку, воспроизводимую человеческим голосом.

Аня еще раз повторила цель своего визита, но второй кордон оказался то ли строже, то ли тупее. Морзе чего-то от нее хотел. Это вывело Аню из себя. Она наклонилась к решетке домофона и четко проговорила:

– Вы заказывали девушку по вызову. У меня повременный тариф, время пошло. Вы уже наговорили на двадцать долларов.

Над самым ее ухом открылась форточка. Оттуда высунулся камуфляжный козырек.

– А чего двадцать долларов-то? – его живая речь едва ли была четче домофоновской. – Так бы сразу и сказала. Ты к кому?

– К заместителю редактора, – брякнула Аня наобум.

– Проходи.

Но все оказалось не так-то просто. Аня вошла в коридорчик перед будкой охранника, но дальше ей дорогу преградил метрополитеновский турникет.

– Сейчас он тебя встретит, – пояснил охранник. – Без сопровождения у нас ходить посторонним не принято.

– Понимаю, режимный объект, – сказала Аня. – Секретные технологии копания в грязном белье.

Охранник, видимо, не все понял из ее ответа, но все равно хотел ответить, но тут за турникетом показался усатый мужчина в рубашке и ярком галстуке в розовый горошек.

– Вы вместо трупа? – спросил он будничным, усталым голосом.

Аня вытаращила на него глаза. Наверное, этим она немного подправила зрительный фокус, потому что узнала в усатом мужчине своего однокурсника Костю Михалева, ее неудавшегося ухажера и, по его словам, вечного поклонника. Аня вышла из тени, и Костя стал совершать танец какой-то экзотической птицы с яркой грудкой в розовый горошек.

– Вот так номер! Вот так встреча! Лонгина!.. Уже Корнилова? Хотя бы на денек Михалева! Ну, на полчасика. Вова, открывай рога. Дай обнять родного человека!

Вообще-то Аня не ожидала от Кости такой бурной реакции. На втором курсе университета он ухаживал за ней довольно холодно и расчетливо, в основном, произнося с придыханием названия престижных мест города, в которые он был вхож, и фамилии влиятельных людей, с которыми был на короткой ноге. Аня тогда была совсем юной, провинциальной, подрабатывала гардеробщицей, но завоевать ее сердце одними назывными предложениями, да еще состоящими из имен собственных и закавыченных слов, было невозможно.

– Как я рад видеть родное лицо! Сразу вспоминаются золотые времена, когда мы еще верили в силу слова, в правдивость информации, в разнообразие публицистических жанров! Как все изменилось с тех пор в худшую сторону. Но зато как похорошела ты…

Михалев загнул такой долгий комплимент, что Аня с некоторой грустью стала вспоминать назывные предложения Кости-второкурсника.

– Кабинет у меня отдельный, – они подошли к двери с важной табличкой «Редакторат», – только секретарша у нас с главным одна на двоих.

Михалев распахнул дверь, и Аня вошла во владения «общей» секретарши. Рыжая девица сидела на распутье между двумя кабинетами, в окружении оргтехники.

– Налево пойдешь – ко мне попадешь, – сказал Михалев. – Познакомься, Аня, с красой и гордостью «Арлекина» Аллочкой Зарубиной.

– Здравствуйте, – улыбнулась Аллочка, на самом деле одним движением выхватывая невидимый посторонним самурайский меч и рассекая соперницу пополам.

– Очень приятно, – ответила Аня, которая к моменту удара Аллочки отбросила невидимые ножны и крепко сжимала двумя руками оплетку рукояти.

Лезвия встретились на полпути, неслышно для мужского уха взвизгнула сталь… Обычная встреча двух красивых женщин, которые навсегда останутся соперницами, даже если увиделись единственный раз в жизни.

– Что это ты говорил насчет трупа? – спросила Аня в кабинете заместителя редактора.

– Так мы ждем одну студенточку из театрального, чтобы проиллюстрировать убийство Елены Горобец. Снимать будем со спины. Темные волосы, фигурка, стройные ножки… Только красной краской нарисовать рану – и вперед на фотосессию. А хочешь, Анечка, мы тебя в виде трупа увековечим? Гонорар получишь…

– Так сейчас работают фоторепортеры? – удивилась Аня.

– Какие фоторепортеры? Я сам сниму на цифровую камеру, и порядок. Но это редко бывает. В основном, мы из Интернета иллюстрации берем. Зачем нам фоторепортер?

– Чудеса! – воскликнула Аня.

– И не говори, – согласился Костя. – А ты помнишь Женю Тишковского? Он после третьего курса, правда, ушел. Но какие он снимки делал! Цветную фотографию принципиально не признавал. Считал, что это совершенно другой жанр. Только черное, белое и полутона. Он, между прочим, сделал твой фотопортрет. Прекрасная работа! Я просил, просил его сделать копию…

– Я помню Женю, – грустно улыбнулась Аня. – Ребята говорили, что он разочаровался во всем, бросил фотографию и стал водителем какого-то старого, раздолбанного грузовика. Кто-то из наших увидел его зимой на морозе, около заглохшей машины… Он хотел запечатлеть весь мир, а потом на весь этот мир обиделся. Я помню Женю… Разве можно играть цветными шахматами, говорил он. Игра света и тени, дня и ночи, добра и зла видна только в черно-белом варианте.