Операция «Антитеррор»
Шрифт:
Вот и все. Дальнейший разговор не имеет смысла. Их осталось двое с Умаром. Есть еще надежда на людей, которых пришлет Хаттаб. Но сколько их будет? На большую помощь надеяться не приходится. Хаттаб знает, что Муса переманивал его людей к себе. И не рискнет прислать многих. Человек пять-шесть не справятся с задачей. Для полной операции, как спланировал ее Муса, ему необходимо не менее четырех отдельных групп. Хотя бы по три человека, хотя этого явно мало. Но даже в этом случае надо двенадцать человек. Где их взять?..
Гаврош? У нее стало на два человека меньше. Но если и удастся уговорить ее, то все равно получается только пятеро. Годных для работы четверо вместе с ней. Сам Муса может работать только головой. Надо еще восемь человек. А если их не будет?
И самое главное – нет теперь Джабраила. Джабраил мог бы подействовать и на людей Гавроша. Они друзья с Али. Они были друзьями... Джабраил мог и многое другое. Без него Мусе будет трудно.
Без него даже не хочется уходить после выполнения задания... И выполнить его хочется совсем не так, как планировалось...
Ладно. Ждать осталось недолго. Приедут люди, тогда можно будет и говорить основательно. Можно будет прикинуть варианты и подумать о завтрашнем дне. Что этот день принесет?
– Из тех, кто приходил к тебе на собрание, – сказал Ваха, – с тобой теперь будет работать только вертолетчик. Ты придумал ему прикрышку. Остальные боятся. Впрочем, что ты просил, они сделают. Но непосредственная засветка людей пугает.
– И это хорошо... И за это им спасибо...
3
Марина Николаевна заметно нервничала.
После того как с ней поговорил врач, осмотрел ее, не обнаружив даже царапины – только небольшой застарелый синяк на предплечье, – и спокойно, с неприятной усмешкой высокомерного человека сказал двум сотрудникам ФСБ, что пациентка откровенно и даже неумело симулирует сотрясение мозга, она перестала разговаривать с пришедшими. Их такое отношение не смутило. И теперь они сидели в квартире, косо на нее посматривая. Это длилось уже более двух часов.
Пришедшие присоединили к ее телефону параллельный. И когда позвонили из библиотеки – напрашивались, впрочем, не настойчиво, на визит, а фээсбэшники подслушивали разговор, – она, покраснев от возмущения, раздраженно спросила – сколько такое будет продолжаться?
– Пока нам не надоест или вам не надоест...
– Что мне должно надоесть?
– Положение, в котором вы оказались. И вы сообщите нам местонахождение Марии Тропыниной. Тогда вы переселитесь в камеру предварительного заключения.
– Меня что, арестуют?
– Конечно. Вы в этом сомневались? – Молодой сотрудник ехиден, как желчный пенсионер в магазинной очереди. Второй выглядит более добродушным и с разговорами не лезет. Так же и на вопросы Марины Николаевны предоставляет право отвечать молодому.
– А что я такого совершила?
– Вы пособничали в убийстве, а теперь и покрываете убийцу. Уголовным кодексом за это предусмотрена ответственность. Кота только жалко, пропадет один. Он у вас не уличный? В подвале жить сможет? Впрочем, любой кот сможет к подвалу приспособиться. А вот кошке сложнее...
Она не ответила. Ей тоже невыносимо жалко стало кота. Даже более жалко, чем саму себя.
– Я с ней уже виделась после этого. Разговаривали. Никого Маша не убивала. Просто произошла авария. А моим именем она назвалась только потому, что ее саму разыскивают... Я уже рассказывала. Она служила санитаркой в чеченских частях...
– Ее по всей России разыскивают. А скоро и в Интерпол розыск передадим. Если вы не поможете нам с Тропыниной встретиться.
Они даже ее фамилию не знали. Какой же может быть розыск. Они Гавроша искали. А так Машу только в детстве звали. Это Марина Николаевна, не зная сути дела, нечаянно назвала фамилию подруги детства.
– Но я действительно не знаю, где ее искать. Я спросила тогда, она ответила мне, что к ней лучше не показываться, у нее очень напряженные отношения с мужем. Муж у нее сильно пьет.
– Это мы уже слышали. Это вы будете рассказывать потом, когда срок отмотаете, выйдете и попробуете куда-то на работу по специальности устроиться. Вот там будете строить из себя невинно пострадавшую.
Марина Николаевна сначала чуть не задохнулась от безысходности, от нежелания этих людей понять ее и поверить, а потом просто заплакала. Она сказала бы, но в самом деле не знает, где искать Марию. Та всегда сама приходила. Как в первый раз, после случайной встречи на улице, так и потом.
...Маша тогда тоже плакала, рассказывая, сколько ей пришлось перенести. Рассказывала, что воевала в Чечне. Как воевала? Была санитаркой. На заработки туда поехала. Жить было не на что. И негде. Квартиру она тогда снимала у чужих людей. Но чеченцев она и теперь мысленно поддерживает, потому что они за свои дома дерутся, за свою землю.
– А что же они к нам грабить ходят? Людей воруют? – наивно возразила Марина Николаевна, которая телевизор смотрела каждый вечер.
– Это не те чеченцы. В каждом народе есть и воры и убийцы. И у чеченцев тоже. Это пропаганда старается, чтобы людям вдолбить именно то, что им укажут...
Про пропаганду Марина Николаевна знает.
А Маша продолжала рассказывать. И про своих друзей. И просто про людей, которых видела. Насмотрелась разного там. А теперь вот ее разыскивают. Найдут, значит, посадят.
Потом они встретились случайно во второй раз. Маша ждала машину. Несколько минут разговаривали. А еще через несколько минут Маша попала в аварию. Хорошо еще, что увезла ее «Скорая помощь», а не милиция. А сразу после этого она заявилась к Марине Николаевне. И сказала, что назвалась ее именем и дала ее адрес. Испугалась. Как теперь выкручиваться? Вот тогда они вместе и решили, что врач «Скорой помощи» и милиция – это разные люди. И если врач Марию видел, то милиция должна увидеть Марину Николаевну.