Шрифт:
Конечно, простить злоумышленников проще всего. Проявить бездонное русское великодушие. Но если уж и прощать, то кого-то конкретно, а не всех мерзавцев скопом. Установив сначала, что вот этот виноват, и виноват в том-то. А потом уж думать, что дальше. Но если ты не докопался до правды, не установил виновного, значит, и прощать ты не имеешь права. Потому что тогда ты просто бесхребетная, равнодушная дрянь, о которую можно и нужно вытирать ноги. Ты сначала найди злодея, установи его вину, а потом уж подумай, можно ли его прощать и зачем…
Неожиданная встреча
Лучи предзакатного майского солнца вонзались между небоскребами. Они заливали ярким светом потоки движущихся автомобилей и людей. На стиснутых высокими домами улицах, уходящих в разные стороны от главной магистрали, загорались огни рекламы. Вместе с солнечными зайчиками, пестро отсвечиваясь в лакированных боках автомобилей, витринах магазинов, отелей и ресторанов, они создавали настроение начинающегося праздника. И, как бы стараясь не опоздать к нему, первым на центральной авеню зажег свои огни отель «Империал».
Сквозь слегка тонированные стекла его первого этажа хорошо просматривался изысканный интерьер. Автоматические двери центрального входа отеля периодически растворялись, постояльцы выходили на улицу и быстро всасывались в многоликий людской водоворот. Открывшись в очередной раз, двери выпустили из чрева отеля высокого, хорошо сложенного сухощавого брюнета лет сорока в легком сером костюме. Оглядевшись по сторонам, он не спеша, всматриваясь в витрины, пошел по левой стороне авеню. Остановившись у магазина детских игрушек, с интересом стал рассматривать голубого слоненка с розовыми ушами и васильковыми глазами, который махал хоботом и напевал какую-то колыбельную песенку.
Постояв некоторое время в нерешительности, брюнет вошел в магазин и, отыскав отдел, торгующий слониками, на плохом английском языке обратился к продавщице, которая только что закончила обслуживать представительного седого как лунь пожилого человека. Не вмешиваясь в разговор брюнета с продавщицей, пожилой покупатель не спеша повернул голову в их сторону, осторожно, как бы боясь вспугнуть, устремил на них свой взор и замер у прилавка в оцепенении.
Брюнет, стараясь не обращать внимания на остолбеневшего старика, продолжавшего его внимательно рассматривать, совершенно искренне забавлялся покупкой. Он дотрагивался до хобота слоненка, и тот начинал махать им и петь уже знакомую колыбельную песенку. А в это время сквозь витрину за ним внимательно наблюдал плотный неприметный человечек.
Когда брюнет вышел из магазина, сизые сумерки уже вползли в город и только сапфирово-оранжевые клочья изодранного верхушками небоскребов неба напоминали о еще одном прожитом дне. Хозяином авеню становился неистовый неон. Размалевывая вечерний полумрак своей прерывистой пляской, он подхватывал эстафету жизни и, опуская ее с небес на землю, нес дальше и дальше. Растекаясь лавинным потоком по многочисленным авеню и стритам, проникая в самые забытые богом места, он с карнавально-дьявольским азартом заставлял биться сердце уходящего дня еще и еще. «Боже мой, – подумал брюнет, глядя на необремененные заботами, жизнерадостные лица людей, которые от меняющегося света рекламных огней окрашивались, подобно хамелеонам, в разные цвета радуги, – воистину полярность и ритм дают жизнь Вселенной».
От подобных наблюдений, несмотря на хорошее расположение духа, брюнету стало почему-то тревожно. Ему захотелось скорее вырваться из этой круговерти и забиться в какой-нибудь уютный уголок, где не спеша можно было бы осушить пару стаканов холодного сока.
Он зашагал быстрее, не замечая, как на почтительном расстоянии от него то тут, то там выныривала из толпы седая голова старика из магазина игрушек. Внимание пожилого человека было полностью сосредоточено на брюнете. Неуклюже размахивая таким же, как и у брюнета, пластиковым пакетом, он цеплял им прохожих, периодически натыкаясь на идущих навстречу людей. Привычное «икскюоз ми» машинально слетало с его уст, и он, продолжая держать дистанцию, как на охоте, устремлялся дальше. Но кто являлся в этой игре охотником, а кто дичью, трудно было определить, ибо вслед за ними, спокойно, без суеты, ловко маневрируя в людском потоке, двигался коренастый крепыш, оставивший свой пост у витрины магазина игрушек.
На первом же перекрестке, увидев слева от себя множество разбросанных по обе стороны улицы небольших ресторанчиков, брюнет направился к ним. Пройдя метров сто, он остановился у входа в ресторан «Русский медведь». Дверь была открыта, и оттуда доносилась до боли знакомая мелодия «Подмосковных вечеров». Это было, конечно, не то заведение, в котором хотел скоротать время брюнет, но ему очень уж захотелось посмотреть на завсегдатаев ресторана. И хотя прошло всего четыре дня, как он покинул Москву, мелодия его детства разбудила ностальгическое чувство. Оно вместе с любопытством взяло верх и перечеркнуло другие его планы на вечер.
Войдя в ресторан, он наткнулся на дородного швейцара с седой окладистой бородой и сразу же услышал родной российский мат и пьяный смех, который ни с каким другим не спутаешь.
– Милости прошу к нашему шалашу! – с явным одесским акцентом приветствовал вошедшего швейцар.
– Благодарю! – машинально ответил тот, одновременно подумав: «Черт возьми, не хватало мне еще здесь напороться на еврейскую мафию».
– Только не говорите, что вы из Одессы! – простонал швейцар. – Не рвите мне душу!
– Я из Москвы! – успокоил он швейцара. – Но почему вы так боитесь одесситов?
– Кто вам сказал, что я боюсь одесситов, когда я сам не пришелец с Венеры. Я просто боюсь, что скоро в Одессе не останется евреев.
– Ну и что?
– Без евреев это уже не Одесса! – мечтательно заметил швейцар. – Что имеем, не храним, потерявши, плачем.
– Стоило тогда тратить столько сил, чтобы уехать? – поинтересовался вошедший, оглядывая зал.
– Дети! – с извинительной улыбкой пояснил старый швейцар. – Эти цветы жизни, которые, к сожалению, имеют две ноги на каждого! Подросли и разбежались в разные стороны, забыв о том, кто их сюда привез, и, как вы верно заметили, с такими огромными трудностями. Каждый из них вполне обходится собственным теплом. А мне остается греться у чужого тепла здесь, у дверей ресторана, чтобы не умереть возле телевизора, который я так любил в Одессе, а здесь возненавидел: только стреляют и убивают, а если заговорят иногда, то на чужом мне языке. Так и не научился на нем говорить…
Чрезмерная болтливость швейцара стала раздражать посетителя, и он, заметив в зале стойку бара, сухо прервал его:
– Извините!
– Что вы, что вы… Это вы меня извините! – спохватился швейцар. – Я так обрадовался свежему человеку с родины.
Мужчина прошел в погруженный в полумрак зал.
Низкий потолок, однако, не давил и не мешал созданию атмосферы относительного уюта. На стенах были развешаны картины-лубки русской тематики и символы Московской Олимпиады-80 – изображения веселых улыбающихся мишек.