Чтение онлайн

— Лейтенант, достань!

Охранник высоко подпрыгнул и сорвал шкуру. Гладя тонкие завитки серой шерсти, Сталин вернулся в свой кабинет, вызвал Поскребышева и, не глядя на него, спросил:

— Где все?

— Уехали, товарищ Сталин, — сказал Поскребышев.

— На завтра назначаю заседание Политбюро, — глухо сказал Сталин. — Всех предупредить. Тех, кто без уважительных причин будет отсутствовать, выкину из Политбюро и отправлю на лесоповал. Так и скажи.

В глубине души он был доволен случившимся. Вождь показывает личное мужество, в то время как его окружение празднует труса. В приподнятом настроении он позвонил генералу Жукову и сказал ему:

— Больше отступать некуда, товарищ генерал. Будем копать могилы здесь.

— Зачем же могилы? — возразил Жуков. — Мы еще поживем, товарищ Сталин. Мы еще повоюем.

— Тогда воюй, — разрешил вождь.

Истории годились для творимой им легенды. Но уважение к соратникам Сталин потерял раз и навсегда. Поэтому последние годы он старался приближать тех, кто в войну был на фронтах, а значит, вдали от его внимания. Само понятие фронта подразумевало наличие у человека мужества и отваги. Сталин ценил эти качества, он считал это главным наряду с жесткостью и способностью четко добиваться достижения поставленных целей. Потому он благоволил к Жукову, ценил Говорова, Чуйкова, Конева и адмирала Кузнецова, по-своему любил Рокоссовского, который не только хорошо показал себя на фронте, но и не сломался на следствии перед войной, не оговорил себя и других, как это частенько случалось. Именно за храбрость, пусть даже граничащую с глупостью, Сталин не наказал Льва Мехлиса, одного из главных виновников поражения в Крыму. Деспоты сентиментальны, они порой принимают решения под воздействием эмоций, хотя это и бывает крайне редко. Сейчас Сталин был деловит и отметал эмоции в сторону, быть может, именно потому, что перед ним сидел не герой, но человек, которого вождь уважал за острый ум и четкое понимание собственных желаний. Человек этот, как и сам вождь, был равнодушен к почестям и знал им цену, но в достижении целей умел быть жестким и решительным, даже если приходилось перешагнуть через труп в буквальном понятии этих слов.

— Надо принимать решение, — сказал Сталин, глядя на вьющиеся за окном снежинки.

— Ты — вождь, — пожал плечами Берия. — Тебе и решать, Коба.

— Я тоже могу ошибиться, Лаврентий, — не поворачиваясь, сказал Сталин.

— Ты — вождь, — повторил Берия. — Вожди не ошибаются. Даже ошибки их полны мудрости.

— Льстец, — проворчал вождь, оборачиваясь. — Почему я тебя терплю, Лаврентий? Я же вижу тебя насквозь!

— Поэтому ты меня и терпишь, Коба, — философски сказал Берия. — Когда человек понятен, в нем нет угрозы. Ты ведь знаешь, что я готов отдать за тебя жизнь.

— Ты ее за Родину отдай, — улыбнулся Сталин. — За идею. Значит, принять решение?

— Ты его уже принял, Коба, — остро глянул собеседник. — Или мне показалось?

— Вот за что ты мне нравишься, — вождь снова раздвинул в улыбке усы, — так это за решительность и торопливость. С тобой мамалыгу несоленую хорошо есть — не дашь подавиться. И что же я решил?

Между собой они всегда разговаривали по-грузински, только на людях Сталин переходил на русский, считая неэтичным говорить непонятно для присутствующих. Возможность говорить на родном языке всегда радовала Сталина, хотя он считал себя русским по происхождению, ведь вся зрелая жизнь его прошла за пределами маленькой Грузии.

Заданный вождем вопрос не обескуражил Берию и не заставил его поспешить с ответом. Нет ничего опаснее, чем озвучивать решения вождя, вождь от этого решения немедленно откажется только для того, чтобы сохранить самостоятельность и независимость мышления и выставить в глупом свете подчиненного.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Берия. — Просто по искринкам в твоих умных глазах, Коба, я понял, что ты задумал что-то особенное.

Сталин засмеялся, неслышно подошел к заместителю Председателя Совета Министров, потрепал его одобрительно по плечу.

— Особенное? — по-русски спросил он. — Пожалуй…

…— Да не было никаких пассатижей! — выкрикнул арестованный. — Не было, командир!

— Только у полицаев я еще командиром не был, — желчно сказал Коротков. — Ты меня гражданином начальником зови, сподручнее будет! Говоришь, не рвал зубки? Может, и не стрелял ты вовсе, наговаривают на тебя?

— Стрелять — стрелял, — хмуро сказал Васена. — А издеваться, как другие, не издевался. Слушай, гражданин начальник, все расскажу. Я понимаю, что за дела свои пулю заслужил, но хочется все-таки хоть кому-то рассказать, как оно было.

— Время есть, — согласился Коротков.

— Ты не думай, что я в Красной Армии служил и все думал, как измену учинить да к немцу перебежать, — криво усмехнулся арестованный. — Были такие, листовки немецкие хранили. Сам таких двоих шлепнул. И не думал, что сам немцу служить пойду. Думалось, если что, так сложу олову в бою, чтобы мамочке за сына стыда терпеть не пришлось. А как оно все повернулось! Нагнали нас под Харьков, к наступлению готовились. Ага, наступление — две винтовки и граната на пять человек, а отцы-командиры говорят, что остальное в бою у врага возьмете! Тут пополнение пришло, смотрю, не бывает так, а вышло оно — в пополнении мой младший брат Степан, и прямо ко мне во взвод,

А на следующий день немцы нам и врезали. Танки прут, народ необученный, а если бы и обученный был, не станешь же с голыми руками на танки бросаться! Ну, короче, побегли мы. Загнали нас немцы в овраг, овраг маленький, а нас там с полторы тысячи набилось, мяса пушечного. Ну, думаю, прилетит сейчас немец, бомбы бросит, то-то месива кровавого будет. Все кровью умоемся! Только не прилетел, гад, и бомбы не бросил. Уж лучше бы бросил, тогда бы все и кончилось. А тут подъехали несколько мотоциклистов, у них пулеметы на колясках, каски рогатые, стоят, вниз смотрят и смеются. Потом несколько танкеток подошло. Оно ведь, гражданин начальник, в бою, на азарте, помирать не страшно. А вот так, когда они вниз плюют, да еще и над тобой по-своему издеваются… Короче, побросали мы винтовки, у кого они были, задрали лапки вверх и полезли из оврага, что твои тараканы.

— То-то, что задрали! — зло бросил Коротков. Васена ответно дернул щекой.

— Это ты сейчас храбрый такой, в теплом кабинетике-то, — хмуро сказал он. — Глянуть бы на тебя в том овраге. Тоже штаны сушить наладился бы. Несколько солдатиков нацелились сбежать, так на них даже пуль тратить не стали — танкетка их догнала да гусеницами на наших глазах… Ага! И погнали нас в лагерь. Когда-то там склады артиллерийские были, так все подчистую на позиции вывезли, а колючая проволока — вот она, да и вышки прямо для часовых. Немцы быстро смекнули, как их использовать. Тут, гражданин начальник, самый ад и начался.