Чтение онлайн

Яковлев уселся рядом с тихонько гудящим примусом, протянул почти уже негнущиеся пальцы к теплу и некоторое время сидел неподвижно, разглядывая голубоватый огонек. Неожиданное сожаление проснулось в его душе. Нет, все он сделал правильно. Что ему делать в пещере по ту сторону баррикады? Блюмкина отпускать не следовало, но этот грех был никому не известен, и распространяться о нем Яковлев особого желания не имел. Судьба, значит, такая. И все-таки интересно было бы глянуть одним глазом на Землю со стороны. На что она похожа? В тридцатые годы, когда партия приказала осваивать небесные просторы, Яковлеву пришлось попрыгать с парашютом, и не только, знаете ли, с вышки ЦПКиО. С небес Земля казалась плоской и к тому же разлинованной прямоугольниками полей и ленточками дорог. На что она похожа из межзвездного пространства, Яковлев просто не представлял, хотя и был однажды до войны в московском планетарии, чтобы послушать лекцию о марсианских каналах. Впечатления особого эта лекция на Яковлева не произвела. Как говаривал один пьяный лектор из любимой комедии Яковлева: «На небе мы видим одну звездочку, потом другую… Лучше, конечно, три звездочки, а еще лучше — пять». Теперь он сидел в грязной палатке с почти отмороженными ноющими пальцами и печально думал, что никогда не увидит звезд. Вблизи. Впрочем, многие ли поднимают голову к небесам? Людям хватает забот на земле, им некогда любоваться звездами. Но если ты никогда не смотришь на звезды, чем ты отличаешься от червяка, которому темно и сытно в яблоке?

Нервное напряжение последних дней дало о себе знать, и Яковлев задремал. Даже не задремал, а погрузился в черную бездну, в которой были невозможны сновидения.

Разбудил его веселый голос Звягинцева.

— Вот и славно, — басил подполковник. — Теперь мы этим сукам покажем!

Яковлев открыл глаза и увидел незнакомого полковника, который по глупости или из щегольства был одет в офицерскую шинель и не спасающие от холода хромачи. Рядом с подтянутым полковником Василий Дмитриевич Звягинцев казался толстой снежной бабой с блестящими от выпитого глазами. Судя по всему, подполковник в ожидании зря времени не терял и грелся по своему способу — изнутри. У входа на ящике сидел молодой мужчина в шерстяном пальто с меховым воротником. Мужчина озабоченно постукивал ногой о ногу и, судя по его щегольским ботинкам, был в сложном положении. В палатке было тесно и нехорошо пахло потом и грязью, неистребимый запах вокзала или ночлежки стоял в палатке, смешиваясь с запахами водки, тушенки и оружейного масла. Яковлева замутило.

— Проснулся, майор? — отечески склонился к нему Звягинцев. — А тут как раз подкрепление подошло.

— Который час? — вяло спросил Яковлев, задерживая дыхание, чтобы не вдыхать густой дух спиртного, источаемый командиром особой группы.

— Пятый час утра, — не глядя на часы, сказал подполковник.

И огорчился:

— Не управились до свету. Теперь окапываться придется, день пережидать.

Снял варежки и принялся шумно жрать тушенку из банки. Не прекращая жевать, озабоченно оглядел полковника и хмыкнул:

— Не по сезону ты оделся, начхим. Ты же не баб в Дом офицеров отправился охмурять, должен был знать, какая погода на дворе стоит.

Бросил взгляд на гражданского и покачал головой. — Это еще что за ферт? Из какого ведомства?

— Доктор Хоткин, — коротко представился гражданский.

— Клистирные трубки! — радостно воскликнул подполковник. — Что же ты так вырядился, голубь сизокрылый? Без ног ведь останешься! Беда с этими столичными штучками, все им кажется, что Сибирь недалеко от Сочи.

Покрутил головой и вполголоса приказал:

— Нечипуренко! Выдай полковнику и доктору из НЗ валенки и все прочее. Ног лишатся — так это нестрашно, а вот если яйца отморозят…

Еще раз окинул взглядом лощеного полковника Хваталина, пытаясь рассмотреть его в тускнеющем свете фонаря, вновь хмыкнул и уткнулся в банку, словно не было у него сейчас дела важнее, чем вычистить ее до блеска кусочком мерзлого хлеба.

— На кой черт тебе сдался этот убийца? — проворчал Чадович. — Положил бы он нас у палатки, хорошо, ты вовремя сообразил. Кстати, а как ты догадался?

Блюмкин смотрел в сторону.

— Трудно было не догадаться, — сказал он. — Но ты не прав, Юра. Какой он, к черту, убийца? Мужик, зажатый обстоятельствами. С одной стороны, приказ, а с другой — твоя жизнь и жизнь твоих родственников. Не всем же быть героями, тем более что за такой героизм посмертно орденов не дают. Меня больше удивило, что он отказался уйти с нами. А ведь должен понимать, что его ожидает за невыполнение приказа.

— Сам же говорил — жена, дети, — сказал Чадович. — И потом, кто ему мешает соврать? Лежат дорогие товарищи зэки под снегом, приказ выполнен. Что, ради нас поисковую экспедицию организовывать станут? Никогда в это не поверю. Спишут на потери. Тебе, например, инсульт, мне — двустороннее воспаление легких, в отношении Криницкого вообще укажут, что смерть наступила в результате несчастного случая. Неловок оказался на лесоповале, вот его рухнувшим кедром и придавило. А ты, значит, тот самый Блюмкин? Который Мирбаха в восемнадцатом кончил? Историческая личность!

— Была история, — пробормотал Блюмкин. — Да вся вышла.

— Это уж точно, — согласился Чадович. — Теперь наш усач историю под себя пишет. Я вижу, ты не в настроении. Тогда оставим эту тему. Что дальше делать будем?

Разговор их проходил на краю огромной подземной каверны, освещенной снизу голубоватым светом. Подобравшись осторожно к краю и заглянув вниз, можно было увидеть сложное переплетение разноцветных шаров, кубов и параллелепипедов. Чуть поодаль располагалась площадка, на которой серебрилось десятка полтора дисков, ничем не отличающихся от тех, которые Блюмкин и Чадович уже наблюдали в уральском небе.

— А ты как считаешь? — спросил Блюмкин. Чадович подумал.

— Я так полагаю, что обратной дороги у нас нет, — рассудительно сказал он. — В любом случае в живых нас не оставят. В лагерь нас не вернут, слишком много мы знаем, да и на черта нам, если подумать, этот лагерь сдался. Можно, конечно, уйти. Только сколько мы продержимся без документов, денег и продовольствия? Если чекисты не загребут, то охотники как беглых каторжников постреляют. У них за это дело спички, соль, порох выдают. Я, когда на Колыме был, сам видел. У тамошних охотников это так и называется — головки сдавать. Дураков в зоне хватало, поднимутся на крыло и — в побег, А охотничек их головки впрок припасает. Зиму в мешок собирает, зато по весне уже в ворота колонии стучится, сахару да пуль требует. Этот вариант мы тоже отбрасываем. Не будем головы под пули подставлять. И что нам остается? Остаются два пути. Первый — это попросить наших зеленокожих знакомых высадить всех нас где-нибудь на другом континенте. Например, в Америке. Американцы народ любопытный, так что, если мы им про лагеря расскажем, на хлеб и виски, конечно, заработаем. А дальше по специальности. Я в геологи подамся, Криницкий морячком станет, а ты… Кто ты у нас по специальности?

— Профессиональный революционер, — мрачно сказал Блюмкин.

Чадович почесал скулу.

— Да, — пробормотал он. — Я думаю, американцам такая специальность без надобности. Тогда остается второй вариант — отправиться к ним на родину. Представляешь, мы первыми будем. Такое увидим, что ни один человек в мире не видел и не скоро еще увидит.

Из сумрака пещеры появился Криницкий.

— Фантастика! — вздохнул он. — Я и представить не мог, что они мысленными картинками общаются! Слушайте, мужики, это невозможно. Я-то поначалу думал, что они свистом переговариваются, как пастухи на островах в Тихом океане, сам в детстве о таком читал во «Всемирном следопыте». А у них это нечто вроде атавизма. Они от такого несовершенного средства общения, как язык, давно уже отказались, на передачу мыслей перешли. Помню, перед войной книгу одну читал, фамилию писателя только не помню, там немец один по фамилии Ширлиц мысли свои всему миру внушал. Помню, прочитал и подумал: вот у человека фантазия! Это надо же было такое придумать!

— Беляев фамилия писателя была, — поправил Блюмкин. — Александр Беляев. Я к нему в двадцать восьмом по поручению профессора Барченко ездил, адрес Васильчикова взять. У нас в зоне книга его была, «Властелин мира» называлась. И ученого звали не Ширлиц, а Штирнер.

— А кто он был, твой Барченко? — спросил несколько уязвленный равнодушием товарищей Криницкий.

— Ученый один, — объяснил Блюмкин. — Он как раз проблемами телепатии занимался. Телепатия — это передача мыслей на расстоянии. Барченко этой проблемой серьезно занимался, в твоем любимом «Всемирном следопыте» даже его статьи на эту тему были.