Чтение онлайн

— Пошли! Пусть в Такадзё оккупационные войска грабят, пусть убивают, насилуют и жгут, нас это не касается. Так же как и в корейском поселке. Раз нам говорят, что это не наше дело, пусть сами разбираются. Пошли!

Секретарь управы сказал это дрожащим голосом, глотая слова. Деревенские встали, как по команде, и пошли вслед за секретарем. Когда процессия вышла на дорогу, секретарь крикнул зло, так, чтобы услышал настоятель:

— Война проиграна, все пошло прахом. Корейцы грабят. Даже здесь, в Такадзё, бунтуют, будто они люди. Не стало богов, не стало будд. Страшно.

Никто не откликнулся. Я обернулся и увидел настоятеля и рядом с ним Фуми, прижимавшую к груди кошку. Солнце уже стояло высоко и припекало. Яркие лучи светили в спину настоятеля и Фуми, и поэтому они казались черными. «Хотя война и проиграна, эти люди не унывают, не падают духом, не выглядят жалкими. Может быть, жители Такадзё и вправду люди особые?» — подумал я. Стоило мне вспомнить, как я издевался над ребятами из Такадзё, и меня охватил страх, от которого стало казаться, что и палящая жара, и гнетущая тоска — все ничто, стало казаться, что я теряю землю под ногами. Все ребята вокруг меня тоже заволновались, позеленели от страха. И я подумал: «Счастье еще, что не взял с собой брата. Он бы здесь совсем перетрусил».

Дома я не ответил ни на один из его назойливых вопросов. Я устал, в голове, топя меня в бездне душевной муки, вертелось лишь воспоминание о блестящей коже Фуми, о ее хриплом низком голосе.

Не успели мы поесть, как завыла сирена, учеников сзывали в школу. Мы с братом бросили еду и выскочили на улицу. И побежали в школу.

— Ученики! Встретим оккупационные войска громким «ура»! В соседнем городе даже воспитанники детского сада кричали «ура». И если в нашей деревне дети будут молчать, мы опозоримся. Ученики! Прокричим «ура!».

На спортивной площадке жарко. С помоста к нам взывает помощник директора, одноногий и с несоразмерно маленькой головой. Он выкрикивает «ура», повернувшись к густо поросшему лесом склону горы на другом берегу реки. Помощник директора — второй сын мелкого арендатора. Третий его сын и старший, державший мастерскую зонтов, добровольно записались в армию, и их отправили в Маньчжурию. Помощник директора остался за хозяина. Для солидности он решил отпустить бороду, чуть ли не на следующий день после поражения в войне. Выкрикивая «ура», он время от времени теребил пальцами волоски, короткие волоски на своем коричневом подбородке. Мы прозвали его зайцем. Я, хоть убей, не в силах вспомнить, почему мы прозвали его зайцем. Мне жарко, тоскливо, я стою босиком на горячей пыльной земле и обливаюсь потом. Мне кажется, что фигура помощника директора отбрасывает огромную, простирающуюся на всю деревню тень, большую, чем от двухсот учеников на спортивной площадке, большую, чем от всех нас. Мы терпеливо стояли, понурившись.

— Ну, дружно, ура! — прокричал с жаром человек, стоящий на помосте.

Ученики засмеялись было, но тут же умолкли. «Ура» никто не закричал. Заяц на помосте кисло улыбнулся, потом лицо его напряглось и приобрело хищное выражение. Стекавшая со лба дорожка пота раздваивалась у скул. Вид у него был решительный.

— Ну, дружно, ура! — снова закричал он.

— Ура! — раздалось несколько голосов.

— Ну, изо всех сил еще раз: ура! ура!

— Ура! Ура-а-а-а-а! — теперь кричало большинство.

«Я — нет. Мой голос не сливается с их голосами. Я молчу. Зубами прикусил губу, и кончик языка ощущает вкус крови. Я — нет», — оправдывался я перед кем-то, убеждал. В какой-то момент этот кто-то начинает угрожать мне.

— Дружно, изо всех сил. Ура!

— Ура! Ура! — Это уже был огромный хор.

Вначале кричали дети эвакуированных. Теперь кричали все. От стыда и волнения щеки загорелись и стали багровыми, в глазах стояли слезы. Они кричали изо всех сил, чуть ли не топая ногами от усердия. Я не кричал. Но мое крохотное молчание, крохотное молчание одного-единственного ребенка в счет не шло. Я был подобен бессильному стебельку водоросли, одиноко и беспомощно колыхавшемуся в море могучего хора, кричавшего «ура». Я просто не существовал. Неожиданно я почувствовал, что стерт в порошок. Мне стало страшно.

— «Ура» это будет как бы наше «добро пожаловать». Когда придут гости, вы им скажете: «Добро пожаловать, добро пожаловать. Ура, ура!» Ну!

— Ура, ура, ура! Добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожало-о-о-о-вать!

— Господи помилуй, господи помилуй! — услышал я вдруг свой крик.

— Ура! Ура! Ура!

— Господи помилуй, господи помилуй!

Чей-то кулак — бах! — бьет меня по затылку. Я оборачиваюсь — там стоит старшеклассник из эвакуированных. Бешенство затуманило мне глаза. Косой глаз болит. Ощущение такое, будто глаз трут губкой, посыпанной сверкающими осколками стекла. Я не увидел, а скорее почувствовал сквозь темную стену боли, как старшеклассник из эвакуированных с повязкой дежурного на рукаве победоносно прошествовал дальше. От злости я едва не потерял сознание.

— Бессовестная деревенщина. «Господи помилуй» — надо же! Дурила, бессовестная деревенщина, — громко, так, чтобы и я слышал, возмущался, обращаясь к своим товарищам, старшеклассник. — «Господи помилуй» орет, а сам не знает, что это значит, недоумок. «Господи помилуй» — вот уж поистине деревенщина.

Я вдруг почувствовал, что и сам не понимаю, зачем мне понадобилось кричать «господи помилуй», почувствовал, что я и вправду деревенщина и недоумок. «Я такой же бесстыжий, такой же недоумок и деревенщина, как и все остальные, которые кричат „ура“. Противно!»

— И вправду не понимает что к чему! Дурак! Взбесился. «Господи помилуй, господи помилуй» — надо же!

— Думает, убивать будут, вот и орет свое «господи помилуй»! Тупая деревенщина! Американские солдаты раздают табак и жевательную резинку! «Гив ми сигарет энд чуинг гам!» [5] — скажи, и дадут.

«Бесстыжие! Бесстыжие, бесстыжие вы все! — думал я. — Будут убивать, насиловать и убивать!»

Войска победителей, сохраняя порядок, спокойно вступили в деревню. Они вступили с тихим журчанием, как весеннее наводнение, вступили на «джипах» с оружием, не выглядевшим свирепо и угрожающе. Они точно водой окатывали горящие сердца жителей деревни. Счастливые, что им ничего не надо делать, они рассматривали со своих «джипов» жителей деревни, дома, кур и всякую другую живность, тихо переговаривались, вздыхали. Дети издали кричали «ура». А иностранные солдаты безучастно сидели на «джипах», сжимая коленями, как котят, ложа автоматов. А сами автоматы висели на ремнях, врезавшихся в их розоватые, покрытые потом шеи, под золотистыми или рыжими волосами. «Джипы» с солдатами, такие же добротные, как и оружие, медленно ехали по деревне. Дети, потеряв уверенность, бессмысленно кричали «ура». Кричали безразличными голосами, вразнобой, робко, как будто подзывали неприрученное животное.

Мы с братом увидели первыми, как колонна «джипов» въехала в корейский поселок, выехала из него и дальней дорогой, поднимая тучи пыли, стала приближаться к нашей деревне. Мы смотрели с моста. А когда колонна ехала по деревне, мы вместе с остальными ребятами бежали за ней, правда, держась от «джипов» на почтительном расстоянии. Запах бензина еще больше усиливал душевные страдания, заставлявшие кипеть нашу кровь. Чувствуя это, мы бежали по дороге, ставшей для нас еще роднее после того, как по ней только что проехали вражеские «джипы».