Чтение онлайн

Мануэль дал бы Гуаканагари около тридцати пяти или сорока лет, но он не слишком доверял своей способности оценивать возраст индейцев. Те в большинстве своем были худощавы и жилисты и от этого могли казаться моложе своих лет. На груди у касика висел золотой — золотой! — диск, на который тут же устремились алчные взгляды колонистов. Набедренная повязка крепилась к туловищу полосками хлопка, украшенными мелкими цветными камнями и ракушками.

Встреча проходила во дворе форта. Носилки были положены на землю. Не вставая с места, Гуаканагари произнес что-то певучим голосом, и Эсковедо перевел в меру своих возможностей:

— Правитель княжества Мариен приветствует правителя крепости Ла Навидад и желает ему долгих и счастливых лет жизни.

— Командующий фортом Ла Навидад приветствует правителя княжества Мариен, — ответил Диего де Арана.

Ленты, стягивавшие волосы пучком на голове касика, спадали ему на плечи, сверкая на солнце. Он заговорил без всякого выражения на лице, глядя прямо перед собой.

— Мы верим, что в иной жизни есть два места, куда устремляются души, покинув тело, — говорил Гуаканагари, если можно было верить переводу Эсковедо. — Одно из них пребывает во мраке и предназначено для тех, кто причиняет зло и терзает людей. Другое же — радостное и светлое. Туда уносятся души тех, кто в этой жизни уважали чужую жизнь и покой.

В тех случаях, когда королевский эскривано затруднялся в переводе, он и его индейский друг, юноша по имени Майрени, долго шептались, оживленно помогая себе жестикуляцией. Когда совещание толмачей слишком затягивалось, касик повторял свою фразу другими словами.

— Поэтому, — продолжал переводить Эсковедо, — если человек чувствует, что его дни приближаются к концу, и желает получить в иной жизни награду, он не должен причинять зла тем, кто не причиняет зла ему.

— Наша вера, — ответил Диего де Арана, — призывает нас к тому же. Нельзя причинять зла ближнему.

Арана запнулся. Он не привык проповедовать.

После вступления Гуаканагари в осторожных выражениях высказал жалобу на поведение белых людей, силой забравших из их селений молодых женщин, многие из которых уже были замужем. На это Арана ответил, что виновные наказаны, а с женщинами в крепости обращались любезно, о чем они могут поведать и сами.

Капитан дал условный знак, и десяток кастильцев, включая Мануэля, привели индианок.

Женщины присоединились к мужчинам, но никто из числа таино— ни бывшие пленницы, ни пришедшие за ними мужчины — не выразили при этом никаких эмоций. Возможно, проявление чувств выглядело бы неуважением по отношению к присутствовавшему касику.

Разговор зашел о золоте. Гуаканагари без каких-либо споров согласился оставить колонистам отнятые астурийцами золотые украшения в обмен на бусы и другую мишуру. Когда его спросили о месторождениях золота, он подтвердил то, что командование форта уже знало от Эсковедо: в горной области Сибао, на территории княжества Магуана, есть ручьи, где в песке можно найти золото. Но эта область контролируется касиком Каонабо, известным на острове своей свирепостью.

После ухода индейцев Арана собрал всех колонистов и строго-настрого запретил им предпринимать какие-либо действия, которые могли бы нарушить дружеские связи с Гуаканагари и его подданными, а также отправляться в поисках золота в Сибао в одиночку или группами без ведома и разрешения командования.

— Сеньоры, — сказал он в заключение своей речи. — Я желаю, чтобы у вас не было никакой неясности на сей счет. Любое найденное на острове золото принадлежит кастильской короне. Всякий из нас, кто присвоит себе хотя бы одну золотую песчинку, окажется нарушителем закона. И наказан он будет так же строго, как любой, кто украл королевское имущество.

В ответ раздалось недовольное бурчание, но никто не осмелился вступить в открытый спор с капитаном.

В середине лета в форте опять вспыхнула лихорадка. Десять человек лежали в лазарете. Магистр Хуан оказался прав: никто из тех, что болели зимой, на этот раз не слег. Это позволило им помогать лекарю ухаживать за больными. Они сменяли друг друга по двое.

— Я всегда боялся этой напасти, — повторял срывающимся голосом Гонсало Фернандес. — Чувствую, что не переживу!

Лицо его было красным, одутловатым. Веки отекли. Кожа приобрела желтоватый оттенок. Он свалился три дня назад. Болезнь началась с разъедающей головной боли, потом его начало тошнить.

— С чего ты это взял? Ведь ни один из нас зимой не умер, это не смертельная болезнь! — убеждал его Мануэль, помогая другу сесть на лежанке, чтобы выпить воды.

Гонсало морщился: любые движения вызывали острую боль в мышцах спины, рук и ног. Мануэль поражался тому, как он горяч. Похоже было, что у Фернандеса болезнь протекает острее, чем в его случае.

Выйдя из лазарета, Мануэль поделился своими соображениями с магистром. Ответ лекаря не утешил его:

— Возможно, вы и правы, дон Мануэль. — Хирург прочистил горло. — К сожалению, у меня нет никаких знаний о том, как бороться с этой хворью. Я даже не знаю, поддается ли она лечению.

— Но вы ведь исцелили нас зимой!

— О нет, — горько усмехнулся магистр Хуан. — Вы тогда сами выздоровели. Я только старался облегчить ваши мучения.

Из-за угла лазарета вышел колонист по имени Тристан де Сан-Хорхе.

— Магистр! — воскликнул он. — Нужна ваша срочная помощь! Вернулся Франсиско Хименес. Он истекает кровью!

Лекарь повернулся к Фуэнтесу:

— Дон Мануэль, я знаю, вы уже закончили свое дежурство. Но я прошу вас о личном одолжении: помогите своим сменщикам до моего возвращения.

— Разумеется, магистр.

Мануэль вернулся в лазарет, где за больными ухаживали англичанин Тальярте и балеарец Себастьян с острова Мальорка, принадлежавшего королевству Арагон.

Гонсало спал. Двое больных тихо стонали.

— Хорхе совсем плох, — шепнул Мануэлю балеарец.

Они подошли к постели, где лежал Хорхе Гонсалес, уроженец городка Тригерос в провинции Уэльва. Больной был неподвижен, глаза его были закрыты. Температура, видимо, спала. Лицо больше не было красным. Оно пожелтело, застыло, как маска, и выглядело пугающе. Мануэль вздрогнул, осознав, что Себастьян прав.

Вернувшись, магистр Хуан вывел всех троих своих помощников из лазарета.