Чтение онлайн

— Задумывался, но не особенно надолго. Все равно ведь сегодня это узнать невозможно.

— Однако можно предположить. У тебя есть гипотезы? — спросила Консуэло.

Алонсо задумался. Почему, действительно, понадобилось так все усложнять? Хозяйка дома перебила его размышления.

— Хорошо! — воскликнула она. — Начнем с более простого вопроса. Почему вообще эти сведения надо держать в тайне?

— Чтобы не оказаться на костре. Действительно простой вопрос.

— Ты ведь говорил, что эти знания попали в Европу во времена похода Александра Македонского. Солдат-ибер узнал учение некоего индийского мудреца. Это четвертый век до Рождества Христова. Инквизиции тогда еще не было. Даже христианства еще не было. А сам текст был составлен при императоре Аврелиане. Это третий век нашей эры. Христианство уже существовало, но до инквизиции оно еще не додумалось.

— Такие знания во все времена следует хранить в тайне, — пожал плечами Алонсо. — Мне это кажется настолько очевидным, что я ни разу даже не думал о том, чтобы это объяснять. А тебе — нет?

— Да, конечно, — кивнула Консуэло. — У меня к этому точно такое же отношение. Но давай сейчас оба стряхнем наше нежелание думать и попытаемся облечь в слова то, что мы чувствуем. Почему знание о том, что человек силой намерения может изменить реальность, опасно, если о нем будут знать многие?

— Потому что у большинства людей помыслы нечисты, — рассуждал вслух Алонсо. — Потому что ради власти, денег, богатства, ради сведения счетов с недругами, ради доказательства своей правоты или своего превосходства и так далее многие готовы идти на все, что угодно. На воровство, убийство, на резню и массовые изгнания, на сжигание живых людей. В общем, на многое. А изменение реальности силой мысли — это оружие. Если оно станет известно многим, оно, несомненно, приведет к росту насилия.

— Тебе не кажется, что отсюда следует простой вывод? — наседала Консуэло.

— Какой же?

— Допустим, учение индийского мудреца содержало наставления по нескольким разным темам, а не только по вопросу о способностях орбинавтов.

Алонсо вскочил в возбуждении.

— Ты хочешь сказать, что… — Он запнулся, подбирая слова.

Консуэло не перебивала, дав ему возможность сформулировать мысль.

— Ты хочешь сказать, что мастерство управления снами и воздействие на реальность — это не разные стадии одного процесса, а разные знания?! — спросил наконец Алонсо.

— Что-то в этом роде, — подтвердила собеседница. — И что первое — далеко не такое опасное оружие, как второе. Соответственно, подлинные знания об орбинавтах, скорее всего, сокрыты еще более сложным шифром, чем простой сдвиг по алфавиту. Иными словами, в тексте есть больше чем два уровня сложности шифровки! И мы пока про искусство орбинавтов знаем лишь самые поверхностные вещи. Вот так-то…

Алонсо не знал, радоваться ему от этого нового понимания или грустить из-за того, что дар орбинавтов оказался еще дальше от него, чем он полагал.

— Но что-то общее между этими двумя искусствами все-таки должно быть, — молвил он, поразмышляв. — Ведь в тексте неоднократно говорится, что орбинавт рассматривает реальность как разновидность сновидения. Учась управлять сном, он может затем перенести это умение в реальность.

— Верно. То есть у нас есть теория, говорящая о сходстве этих двух видов деятельности. Меняя сны, мы привыкаем к самой возможности влиять на то, что происходит вокруг нас. Но конкретного практического звена, необходимого для перехода от одного к другому, мы все же, видимо, не знаем. Ведь ты меняешь сны без всякого древа исходов.Это другой метод, — настаивала Консуэло.

— Значит, надо попробовать менять сны, используя древо исходов! — победно вскинулся Алонсо. — Ну конечно! И я начну это делать сегодня же ночью.

— А я вряд ли, — грустно проговорила женщина. — Мне ведь до тебя еще очень далеко, мой талантливый варвар.

Она прижалась к нему, проведя ладонью по его спине. Он сразу узнал приглашающую интонацию этого движения. Вскоре они оказались на ложе любви в комнате под лестницей. Но в этот раз никакие взаимные ухищрения так и не разожгли в нем огня страсти. Консуэло один раз часто задышала, но тут же угасла, чувствуя, как Алонсо тщетно борется с внутренним сопротивлением.

— Ты не обязан себя заставлять, — сказала Консуэло, положив голову ему на грудь. — Невозможно быть всегда настроенным на телесную близость.

— Ты не обижаешься? — спросил он робко.

— А у меня есть причина для обиды?

— Конечно нет. Дело совсем не в тебе.

— А в ком? — Алонсо услышал улыбку в ее голосе.

Он не ответил. Консуэло села напротив него, с интересом уставившись ему в лицо.

— Ты полюбил ее? — внезапно спросила она.

— Что? — Алонсо почувствовал, что глупеет.

— Ты полюбил ее, и это тебе мешает быть со мной в постели, верно? — пояснила Консуэло.

— Не знаю, — пробормотал он.

— В таком случае знаю я, — изрекла Консуэло. — Потому что ты даже не спросил, кого я имею в виду. А это для меня и есть доказательство того, что ты ее полюбил!

Алонсо вздохнул.

— Да, я понимаю, про кого ты говоришь, — признался он. — Но разве люди влюбляются в тех, кто старше их на двадцать с лишним лет? Разве можно полюбить мать своего друга? Это же безумие!

Он тоже сел.

— Ты слишком мало знаешь людей, если считаешь, что для их чувств существуют такие преграды. — Голос у Консуэло был нежный и немного печальный. — Люди влюбляются в кого угодно и во что угодно.

Эта фраза почему-то рассмешила Алонсо.

— Хорошо, что ты не обижаешься, — проговорил он.

— Я не только не обижаюсь. Я рада за тебя. А она тебя любит?

Алонсо пожал плечами:

— Не знаю. Вряд ли она даже думает о такой возможности. Это ведь я сумасшедший. Она-то нормальный человек.