Чтение онлайн

Потом колесница перевернулась и навалилась на них всей тяжестью – тогда вокруг Марка сомкнулась тьма.

По ту сторону тьмы была боль. Долгое время только она одна и существовала для Марка. Сперва белая, слепящая; потом она притупилась, сделалась красной, и сквозь красный туман он стал неясно различать окружающий мир. Рядом двигались люди, свет ламп сменялся дневным светом; Марка трогали чьи-то руки, иногда во рту появлялся горький вкус, за которым неизменно следовал мрак. Но все было спутанным, ненастоящим, как бывает на грани сна и яви.

Но однажды утром он услыхал, как трубы играют утреннюю зорю. Знакомые звуки прорезали туман в его сознании, как клинок меча разрезает спутанную пряжу, и с ними вернулись другие, знакомые реальные ощущения: утренняя прохлада, коснувшаяся лица и обнаженного плеча, отдаленный крик петуха, запах коптящей лампы. Марк открыл глаза и увидел, что лежит навзничь на своей узкой кровати в собственной комнатке. Прямо над ним – бледно-аквамариновый квадрат окошка на темно-золотистой плоскости стены, освещенной лампой, в окошко видно: на крыше напротив, на темном коньке командирской столовой, спит голубь, и силуэт его вырисовывается на фоне рассветного неба с такой четкостью, с таким совершенством, что Марку показалось, будто он различает каждый пушистый кончик торчащего перышка. Еще бы ему не различать: ведь он сам вырезал эти перышки, сидя на корнях дикой оливы в петле реки… Хотя нет, то была другая птица… Спала последняя пелена тумана, окутывавшая его мозг.

Стало быть, он все-таки не умер. Он немного удивился, но ни капли не взволновался. Он не умер, но ему было очень плохо. Боль, которая сперва была белой, а потом красной, все еще жила в нем. Она больше не заполняла весь мир, но охватывала всю правую ногу сверху донизу: тупая, пульсирующая боль, внутри которой вспыхивали искры более резкой боли. Мучительнее он ничего не испытывал, если не считать того мига, когда ему прижали ко лбу клеймо Митры и у него потемнело в глазах. Но и боль оставила его равнодушным. Он припомнил подробно все, что произошло до того, как он потерял сознание – случилось это так давно, еще по ту сторону мрака, и поэтому тревоги он не чувствовал. Сигнал, прозвучавший недавно на валу, мог означать лишь одно: крепость благополучно пребывает в руках римлян.

Кто-то зашевелился в наружной комнате и встал в дверях. Марк с трудом повернул голову – она стала такой тяжелой! – и увидел гарнизонного хирурга в перепачканной тунике, с покрасневшими веками и с многодневной щетиной на лице.

– А-а, это ты, Авл, – проговорил Марк; язык тоже тяжело ворочался во рту. – У тебя такой вид, будто ты месяц не спал.

– Ну, не месяц… – Хирург быстро подошел к постели, когда Марк подал голос, и склонился над ним. – Хорошо, очень хорошо, – добавил он, одобрительно кивая.

– А сколько? – запинаясь, с трудом выговорил Марк.

– Шесть дней. А может, и семь.

– А мне кажется, прошла целая вечность.

Авл отвернул полосатое покрывало и положил руку ему на сердце. Он считал и ответил лишь кивком.

И вдруг для Марка все стало важным и интересным.

– А подкрепление? Значит, они добрались до нас?

Авл с раздражающей медлительностью продолжал считать. Кончив, он натянул на Марка покрывало.

– Да, да. Большая часть когорты из Дурина.

– Мне необходимо повидать центуриона Друзилла… и командира подкрепления.

– Немного погодя, если будешь лежать тихо. – Авл отвернулся и стал поправлять чадящую лампу.

– Нет, не погодя, а сейчас! Авл, я приказываю, пока еще я командую здесь!

Он попытался приподняться на локте, но захлебнулся от боли и оборвал фразу. Несколько минут он лежал неподвижно, уставившись на хирурга, на лбу у него выступили капли пота.

– Тс-с! Ну вот, ты все себе испортил! – Авл засуетился, выговаривая ему, как маленькому: – А все оттого, что не хотел лежать тихо, как я советовал.

Он взял красноватую самосскую глиняную чашу с сундука и подсунул руку Марку под голову.

– Лучше выпей-ка. Тс-с… сразу станет легче.

Марк был слишком слаб, чтобы сопротивляться, да и край чаши был уже у самых его губ… Он выпил. Это оказалось молоко, но с тем же горьковатым вкусом, после которого всегда наступал мрак.

– Ну вот, молодец, – похвалил Авл. – А теперь поспи. Послушайся меня, засни.

Он опустил голову Марка на сложенное в несколько раз покрывало…

Центурион Друзилл явился на другой день. Он сел, положив руки на расставленные колени, его гребенчатый шлем отбрасывал синюю тень на освещенную солнцем стену у него за спиной. В общих чертах он описал все случившееся после того, как Марка ранили. Марк слушал очень внимательно. Кстати, выяснилось, что он должен прилагать массу внимания, иначе все вокруг его отвлекало: трещина в потолочной балке, птица, промелькнувшая за окном, боль в ноге, черные волоски в носу у центуриона. Когда центурион кончил, у Марка было к нему еще много вопросов.

– Друзилл, что случилось со святым человеком?

– Отправился к своим богам, командир. Его зажало между подкреплением и нами. Многие из племени отправились сопровождать его.

– А возница? Мой возница?

Центурион повернул большие пальцы вниз.

– Когда мы вытащили вас обоих из-под обломков, он был мертв, да и ты не выглядел живым.

Помолчав, Марк спросил:

– Кто унес меня с поля боя?

– Трудно сказать, командир. Многие приложили к этому руку.

– Я надеялся выиграть время для остальных. – Марк провел рукой по лбу. – А что было дальше?

– Видишь ли, командир, все произошло так быстро… Гальба кинулся назад, туда, где только что видел тебя. Остальные за ним. Нужны были крайние меры, вот мы и взяли с собой резерв – ведь было рукой подать – и унесли тебя,

– А вас в это время не покромсало колесницами? – быстро спросил Марк.

– Могло быть и хуже. Твоя затея ослабила атаку.

– Я хочу видеть Гальбу.

– Он в лазарете, у него открытая рана на правой руке.

– Насколько это серьезно?

– Рана чистая. Уже заживает.

Марк кивнул.

– Наверное, ты увидишь его? Приветствуй его от меня, центурион. Передай, что я зайду, если встану на ноги раньше него, и мы сравним наши раны. И скажи легионерам, что я всегда считал Четвертую Галльскую лучшей среди когорт легиона.

– Скажу, командир, – пообещал Друзилл. – Они о тебе справлялись, очень огорчаются.

Он встал, поднял в знак прощания руку, на которой блестели тяжелые серебряные браслеты, полученные им за отличную службу, и с громким топотом отправился по своим делам.