Чтение онлайн

Генри не возражал.

Книжки быстро посдавали взад, потому как книжки всего лишь источник знаний, но не источник удовольствий, тем более – плотских.

– Люблю все американское, – сказала Ирочка, язычком, словно это было шоколадное мороженое эскимо, лаская полу-напряженный орган Генри Брауна.

Они уже лежали у него в номере в Англетере на Исаакиевской.

Из окна были видны памятник Николаю и высоченный портал собора.

Генри читал газету Ленинградская правда, увлекшись заметкой какого-то корреспондента по фамилии Полушка.

– Слушай, увези меня отсюда к себе в Америку, – сказала Ирочка, нетерпеливо дергая Генри за его полу-напряженный корень – Зачем? – спросил Генри, не отрываясь от полушкинской заметки.

– Ты чё, дурной что ли? – изумилась Ирочка, не выпуская из рук гибкий волосатый шланг американца, – на хрен мне здесь такая жизнь? Ни шмоток нормальных, ни уважения.

– Но ведь ты же здесь заканчиваешь аспирантуру, у тебя здесь научная работа, – слабо возражал Генри.

– Какая в кизду научная работа, ты совсем охренел что ли, не врубаешься? – нежно залепетала Ирочка, – нету тут никакой мне жизни совсем без Америки, я в Америку хочу, хочу виски с кока-колой, розовый Кадиллак, сигареты мальборо, пластинки Элвиса Пресли, брючки как у Мерилин Монро, дом с бассейном возле океана и парней в шляпах, как у Джона Вэйна, Юла Бриннера и Кларка Гэйбла.

Генри отложил газету.

– А как же родина? А как же комсомол? – спросил он, – а что на это скажут твои родители.

– Милые родители, выпить не хотите ли! – воскликнула Ирочка и громко и пьяно расхохоталась.

Потом Ирочка прекратила смеяться, откинулась на спину, так что большие груди ее колыхнулись, растекшись от собственной спелой тяжести, – - А комсомол? А пошел он в жопу этот комсомол!

– Ну как же так, милая Ирочка, как же так можно! – Генри тщетно пытался увещевать свою юную подругу, – если ты проявляешь такое отсутствие пиетета к уважаемым органам здесь у себя на родине, то как я могу быть уверен в том, что ты станешь уважать власть и американские ценности там, на родине у меня?

Такой поворот в разговоре напугал Ирочку.

– В Америке? – встревожено переспросила она, – ты чё, я Америку больше мамки своей любить буду.

– Клянись, – сказал Генри, приподнявшись на локте.

– Блябуду, век свободы не видать, – сказала Ирочка, цыкнув ногтем по передним зубам, – за Америку мамке своей глотку порву, если чего поперёк скажет.

Генри глядел на Ирочку широко раскрытыми грустными глазами.

– Ты меня только увези отсюда, – снизу заглядывая в грустные голубые глаза своего мужчины, взмолилась Ирочка, – я тебе до самой старости отсасывать буду…

И не услыхав положительного ответа, добавила, – и тебе, и брату твоему, и друзьям твоим, ты только увези.

– Увезу, – кивнул Генри, – ты мне сперва помоги найти тут в Ленинграде несколько моих заблудившихся друзей, ладно?

– Нехер делать, найду хоть десять! – оживилась Ирочка.

– Один из них араб, другой китаец, третий немец, – сказал Генри.

– Всем твоим друзьям отсосу, – пообещала Ирочка.

– Не надо, – удержал ее Генри, – только найди. Найди и всё.

Ольгис поселился в Европейской гостинице на улице Бродского.

Прямо напротив филармонии.

Леру он нашел именно там.

Ольгис сидел тогда в пятом ряду.

Это был абонементный концерт, но Интурист, с услужливым подобострастием был готов продать за доллары всё.

Даже абонемент на заседание Президиума ЦК КПСС.

Ольгис приготовился скучать.

Да и скучал первое отделение.

Но во втором играли Россини – увертюру к Сороке – Воровке.

Ольгис оживился.

Оживление его было сравнимо с нескорым действием конопли, которую куришь – куришь, а дурман ударяет в голову только с четвертого – пятого раза…

Так и здесь.

Мусоргский и Гайдн в первом отделении не подняли настроения.

А вот Россини – тот просто раскатал!

Раскатал его по американским горкам своих крещендо и апофеозов.

Ольгис даже расплакался от своего чисто германского природного слабодушия.

Немцы – чувствительные натуры.

И романтичные, как итальянцы и русские.

Только итальянцы глупы и легковесны, а русским вечно недостаёт культуры.

И эта девушка, эта удивительно красивая и вместе с тем вдохновенная скрипачка во втором ряду, с которой он не сводил глаз.

В ней он увидел вожделенное воплощение искомой романтичности.

Она была ответом на его вечные вопросы.

Кто?

С кем?

И когда, наконец это придет?

Нежные изгибы тонкого легкого тела.

И вдохновенная затуманенность взгляда.

И скрипка.

И эти длинные пальцы.

Они теперь должны касаться не только струн и смычка, но его Ольгиса голой спины.

И ее глаза…

Они будут так же закатываться в страстном восторге забвения, но не в крещендо Россини, а в апофеозе их с Ольгисом любви.

Потом на следующей неделе, Ольгис еще трижды ходил на концерты Симфонического оркестра ленинградской филармонии.

Он слушал Сороковую Моцарта и Первую Чайковского.

Все вальсы и галопы всех Штраусов и девятую Бетховена.

Он любил эту музыку и любил ее…

Как она пряменько сидела, сладко выгнув легкую спинку, как нежно гладила смычком свою виолу, как страстно закатывала глаза в самых вкусных музыкальных местах…

Он уже знал, из каких дверей и когда после концерта выходят музыканты.

Он два раза покупал букеты и оба раза не смел приблизиться к ней – она выпархивала не одна, а с подружкой и с пожилым длинноволосым музыкантом, который плелся позади, сажал их обеих в свою машину и увозил…

Ольгис много думал о жизни филармонических скрипачей…