Чтение онлайн

— Мы просто говорим, что нам нужно, — пожал плечами Макрон. — Громко, отчетливо. Обычно этого нам хватает. Люди понимают смысл сказанного. Это в их интересах.

— Не сомневаюсь, что способ действенный, только не стоит применять его здесь. — Боадика покачала головой. — Вот она, мудрость народа-завоевателя… Ладно, так уж случилось, что я кое-что уловила. Эта женщина предлагает вам подкрепиться.

— Подкрепиться! Что же ты сразу-то не сказала? — воскликнул Макрон, энергично кивая хозяйке дома.

Та рассмеялась, полезла в стоявшую близ очага большую плетеную корзину и извлекла оттуда несколько мисок, ставя их прямо на хорошо утоптанный земляной пол. Наполнив миски горячей, дымящейся похлебкой, она подала их гостям. Затем из той же корзины вынула маленькие деревянные ложки. Мгновение спустя в помещении воцарилось молчание. Все занялись едой.

Похлебка была обжигающе горяча, и Катону приходилось дуть на каждую ложку перед тем, как отправить ее в рот. Варево остывало медленно, и, чтобы чем-то занять себя в промежутках между глотками, юноша стал бездумно рассматривать свою миску, пока вдруг не понял, что она изготовлена отнюдь не местными мастерами. Такую дешевую недорогую посуду производили в Галлии, откуда купцы развозили ее чуть ли не по всем окраинам западной части материка. А оттуда, похоже, переправляли и дальше.

— Боадика, ты можешь спросить, откуда здесь эти миски?

Чтобы ответ на столь сложный вопрос был получен, обеим женщинам пришлось потратить немало усилий и слов. Наконец обмен жестами и фразами прекратился.

— Хозяйка приобрела их у греческого купца.

— Греческого?

Катон слегка подтолкнул Макрона.

— Э?

— Командир, эта женщина говорит, что плошки куплены ею у греческого торговца.

— Я слышал, и что же?

— А этого торгаша, случайно, звали не Диомедом?

Женщина с улыбкой кивнула и быстро заговорила с Боадикой на своем певучем кельтском наречии.

— Ей нравится Диомед. Он просто волшебник. Всегда приберегает маленькие подарки для женщин и при этом находит, чем умаслить мужчин.

— Бойтесь греков, дары приносящих, — пробормотал, чуть переиначив Гомера, Макрон. — Эта публика на каждом норовит прокатиться, будь то хоть женщина, хоть мужчина — им все равно.

Боадика улыбнулась:

— По своему опыту я бы сказала, что римляне им не уступят. Может быть, потому, что оба ваших народа издревле наливаются винами, малодоступными нам, северянам.

— Издеваешься? — спросил Макрон, пристально глядя на Боадику.

— Скажем так, извлекаю уроки.

— И у тебя, полагаю, составилось мнение и о простых римских парнях?

— Самое приблизительное.

Глаза Макрона сердито вспыхнули, но он опустил их и вернулся в молчании к еде. В воздухе повисло тревожное напряжение, и Катон, помешивая похлебку, попытался возвратить разговор к менее раздражающей теме. К Диомеду.

— Когда его видели тут в последний раз?

— Всего пару дней назад, — был ответ.

Катон придержал свою ложку.

— Грек шел пешком, — продолжила Боадика. — Остановился, только чтобы перекусить, и двинулся дальше, в края дуротригов. Хотя и сомнительно, чтобы по нынешним временам он там что-то наторговал.

— Он не торговать там собрался, — произнес тихо Катон. — И отправился не за барышом. Ты все понял, командир?

— Конечно, чтоб ему пусто было, этому греческому пройдохе! Наша затея провальна сама по себе, и чьи-то лишние выкрутасы нам совсем не на пользу. Остается надеяться, что этого сумасшедшего изловят и прикончат быстрей, чем он успеет разворошить весь вражеский муравейник.

Трапеза продолжалась в молчании. Катон больше не предпринимал попыток оживить разговор. Он думал о Диомеде. Получалось, что грек не удовлетворился убийством пленных жрецов и жажда мщения увлекла его дальше, в самое сердце владений друидов. При этом, действуя в одиночку, этот храбрец не только практически обрекал себя на верную гибель, но и, взбудоражив и насторожив дуротригов, навлекал дополнительную опасность на движущийся за ним следом отряд. Конечно, он о том ведать не ведал, но кому, скажите, от этого легче? И так ничтожный шанс на успех сводился почти к нулю. Как ни крути, а выходило, что Макрон во всем прав.

С унылым вздохом Катон отправил в рот ложку похлебки и стал старательно пережевывать неподатливый хрящик.

Веллокат с супругой настолько расщедрились, что после горячего гостям подали еще гору медовых лепешек, причем не на какой-нибудь деревянной тарелке, а на плоском серебряном блюде. Взгляд Катона скользнул по тонкому геометрическому узору, и он наклонился, присматриваясь к искусной чеканке.

— Вещица тоже, видно, из тех, какими торговал грек, — промолвила, заметив его интерес, потянувшаяся к угощению Боадика. — На ней он, наверное, хорошо заработал.

— Да уж, держу пари, что неплохо, — хмыкнул Макрон.

Прожевав и проглотив кусок сдобы, он одобрительно закивал хозяйке:

— Превосходно.

Та просияла и предложила ему еще лепешку.

— Не откажусь, — отозвался центурион, отряхивая крошки с туники. — А ты, Катон, что зеваешь? Заправляйся, малыш.

Но Катон с отсутствующим видом таращился на плоскую серебряную посудину, пока та не опустела и ее не убрали в корзину. Юношу почему-то снедала уверенность, что он уже где-то видел этот предмет столовой утвари, но не мог вспомнить где и сильно тревожился, ибо, по его ощущениям, блюдо никак не должно было здесь находиться. В то время как все с видимым удовольствием уплетали лепешки, он только делал вид, что жует, глядя на Веллоката и его женушку со все возрастающим беспокойством.

— А ты уверена, что они спят? — шепотом спросил Макрон.

Боадика бросила взгляд на низкое ложе, где под грудой мехов посапывали хозяева дома, и кивнула.

— Хорошо, тогда пусть Празутаг говорит.

Чуть ранее икенский воин бесстрастно попросил Боадику уведомить римлян, что он хотел бы им что-то сказать. Но тут хозяин дома выкатил бочонок эля и настоял на опустошении оного, в связи с чем было произнесено множество тостов, прежде чем Веллокат в счастливом подпитии, шатаясь, отправился к своей уже видящей третий сон половине, свалился возле нее в постель и уснул. Сейчас он ритмично похрапывал, производя впечатление человека, которого ничто не способно поднять до утра. Под аккомпанемент сонных всхлипов и заливистого посвистывания, доносившихся из темноты за пределами освещенного угасающим очагом пятачка, Празутаг тихо и с необычной для него серьезностью в голосе обратился к центуриону и оптиону. При этом он внимательно смотрел на переводившую его слова Боадику, словно желая удостовериться, что она верно передает их смысл.