Чтение онлайн

Когда я присоединяюсь к остальным на кровати, я вижу, что рот мамы немного открыт; она быстро его закрывает.

— Мы знаем, что ты не доктор, — спокойно говорит Бетси.

— Но ты всё ещё получаешь деньги, много денег, откуда-то, — говорит Элла. — Пришло время поговорить начистоту. Расскажи нам, что происходит.

— Так вот где ты была? — спрашивает она меня. — Не с Шоном?

— Да, я была там, — говорю я, не отводя от неё глаз. — Рассматривала фотографии и странные заметки о нас троих. — Я скрещиваю руки на груди.

— Это как если бы я следила за результатами работы, — спокойно говорит мама.

Когда она видит моё испуганное выражение лица, она поясняет:

— Вы трое — мои дети, но так же и моя работа. Когда я забрала вас у клиентов много лет назад, это было материнское решение — я хотела защитить вас, но это было еще и профессиональное решение. Деньги, которые вы упомянули, приходят из трастового фонда, созданного доктором Йововичем на весь срок исследования. Я до сих пор генетик и, вероятно, останусь им на всю жизнь.

— Ты когда-нибудь работала доктором? — спрашивает Элла, погружаясь всё глубже в ложь. Мама отрицательно качает головой, затем пододвигает стул, стоящий у стола, в середину комнаты и неуклюже садится.

— Я хочу, чтобы вы знали, что я искренне забочусь о вас троих — я люблю всех вас. Но мне платят за то, чтобы я документировала ваши жизни.

— До сих пор? — спрашиваю я, фокусируясь на фактах, а не щемящей боли в груди. — Доктор Йовович в тюрьме.

— Да, но он создал фонд задолго до этого. Я посылаю ему отчеты о вас каждый месяц. Тот факт, что он в тюрьме, делает это исследование ещё более важным. Согласно нашему соглашению, мы опубликуем нашу рукопись, когда вам исполнится восемнадцать — когда закончится ваш подростковый возраст. Когда вы станете взрослыми.

— Вы создаете рукопись о нас? — с недоверием спрашиваю я.

— Я пишу о том, что вызовет научную революцию, Лиззи, — говорит мама, немного вздергивая подбородок. — Все остальные до сих пор клонируют животных, слишком парализованные страхом перед правительством. Но нам это удалось. Вы удались.

— Забавно, но я не чувствую себя чем-то удавшимся, — резко отвечаю я.

Только тогда Шон входит в дверь, неся пиццу. Он останавливается, явно потрясенный тем, что видит маму.

— Всё в порядке? — спрашивает он, глядя на меня и доставая свой телефон. Его недоверие к ней видно невооруженным глазом.

— Всё отлично. Заходи. Я ужасно голодна. — Затем я смотрю на маму. — К тому же она как раз собиралась уходить.

— Лиззи, позволь мне объяснить. Нам надо поговорить об этом в семейном кругу. — Она бросает взгляд на Шона.

Я встаю с кровати, подхожу вплотную к моей маме и смотрю ей прямо в глаза. Контролируя свой голос, я говорю то, что должна была сказать давно:

— Мы не твоя семья. В этом вся суть. Пожалуйста, просто оставь нас одних.

— Лиззи, я думаю, ты ведешь себя безрассудно, если вы только…

— Я веду себя безрассудно? — кричу я, затем успокаиваю себя, прежде чем продолжить. — Мама, ты годами заставляла нас жить как один человек, тогда как, насколько я могу судить, это не было необходимостью. Ты использовала нас как подопытных кроликов в своём научном проекте, пичкая нас ложью всё это время. И бог знает, что ты собиралась сказать о том, что двоих из нас похитили!

— Лиззи, ты слишком драматизируешь, — говорит мама, поднимая руки. — Вдохни поглубже. То, что сделала Мэгги, было неправильно, но она точно не вела их под дулом пистолета. И всё это уже закончилось; я решила проблему.

— Я не драматизирую, — кричу я на неё, чувствуя отвращение от того, что она защищает человека, который похитил двоих её детей. — Я наконец-то очнулась! Мои глаза в конце концов открылись на тот обман, что ты создала для нашей жизни. Я наконец-то вижу, какой полнейший беспорядок… как ты запутала всё это. И ты определенно не в себе, если надеешься, что я позволю тебе диктовать еще хоть одну минуту моей жизни, ты поняла?

Я встаю прямее.

— Моей жизни, мама, — говорю я спокойнее. — Ты услышала эту часть? Я сказала: моя жизнь.

— Это то, чего мы хотим, — говорит Бетси из-за меня. — Мы хотим наши жизни обратно.

— И мы не принимаем отказов, — говорит Элла.

Я думаю обо всех тех бумагах, что я украла у мамы, о том, что я могла бы шантажировать её так же, как Мэгги. Но, в конце концов, мне это не нужно.

Понимая, что она проиграла (по крайней мере, на данный момент), мама встает и уходит из номера. Мы вчетвером молча смотрим друг на друга в течение длительного времени. Затем Элла говорит:

— Что только что произошло?

— Я не знаю, но вполне возможно, что с этого момента мы сами по себе.

Поздно ночью я наблюдаю, как Шон спит на полу, у подножия кровати Эллы. Бетси шепчет что-то с другой стороны кровати, которую мы делим.

— Что? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней лицом.

— Я сказала: либо мама, либо Мэгги.

— О чем ты говоришь? Ты спишь? — Я полусажусь и всматриваюсь в темноту, чтобы увидеть, открыты ли её глаза. Глаза уставились на меня.

— Если мы хотим вернуть наши личности, нам надо или помириться с мамой, или вернуться к Мэгги, — объясняет она. — У нас есть только эти два варианта, и они оба отстойные.

На одно мгновение я задумываюсь об этом, а потом меня озаряет.

— Может быть, нет, я думаю, есть третий вариант.

Утром, когда Бетси моется, Шон собирается, а Элла сушит свои волосы, я открываю мамин ноутбук. В течение тридцати секунд я удостоверяюсь, что у нас есть третий вариант.

Если этот вариант будет сотрудничать.

Четырьмя-пятью часовыми поясами позже мы в Северной Калифорнии.

Ближе к концу поездки Шон за рулем, и мы слушаем тот тип медленных, чувственных песен, который мог бы легко усыпить тебя, если бы ты не был озабочен потенциальной свободой, будучи в нескольких минутах езды от неё. Ну ладно, нескольких часах.