Чтение онлайн

Около часа Леонид то бесцельно бродил вокруг стана, то брался обрубать сучья у сломанных бурей берез. Неизвестно зачем его вдруг потянуло в палатку. Еще от входа он заметил, что в полумраке на его столе свежо голубеет букетик пролески. «Когда же она успела? — ахнул про себя Леонид. — Неужели после бури?» Он быстро прошагал до своего- стола, уронил на него вдруг ослабевшие руки, а потом тяжело сел на табурет и окаменел, свесив над букетиком русый чуб…

Здесь его и застал Зима.

— Ждал? — быстро спросил он, войдя в палатку.

Леонид очнулся и поднялся у стола.

— Ждал, — ответил смущенно.

— Ну, а к тебе хозяин целины! — заговорил Зима с явно наигранной веселостью, полуоборачиваясь к только что вошедшему Северьянову и намекая на то, что приезд председателя кладет конец всем недоразумениям и разладу между колхозом и бригадой.

— Какой он хозяин! — задиристо произнес Леонид.

— Хороший хозяин! Ты еще молод… — У хорошего хозяина и собаки сыты. — Ну, будет, будет! Прикуси язык! Грубое, красновато-задубелое лицо Куприяна Захаровича, с затаенной болью в каждой морщине, сильно и нехорошо дрогнуло. Одной этой внезапной гримасы было достаточно, чтобы понять: крупный и сильный сибиряк, должно быть из могучего рода первых покорителей Сибири, чем-то очень серьезно болен, но скрывает свою болезнь от людей.

Однако Леонид, занятый больше своей бедой, чем разговором с гостями, не взглянул на его лицо. И по той же причине не могло подуматься ему, чего стоило пожилому, много поработавшему человеку после вчерашнего заседания правления колхоза ехать сегодня в Заячий колок. Не имея никакого сердца на Северьянова, но не в силах сдержать раздражение на себя за свою вчерашнюю слабость перед Хмелько, Леонид неожиданно заупрямился и, не слушая Зиму, добавил с ожесточением:

— Не удалось взять измором!

— Будет! — заорал Зима.

Куприян Захарович вздохнул и произнес устало, с болью:

— Зря я поехал сюда…

Некоторое время Зима смотрел на Леонида, плотно сжав губы, с выражением крайнего напряжения на широколобом, скуластом лице. Потом он медленно опустил большие, все охватывающие перед собой темные глаза.

— Вот ты какой! — сказал он тихо, с изумлением и грустью. — Не ожидал я этого… Не ожидал! Огорчил ты меня здорово. — И тут же вновь окинул Леонида взглядом, потребовал: — Мирись! Но упрямый бес ответил за Леонида:

— Погожу…

Лицо Куприяна Захаровича еще раз нехорошо дрогнуло.

— Не трожь его, — сказал он Зиме. В степь они вышли молча.

Буря не оставила заметных следов на целине, как это случилось в Заячьем колке, зато ливень совершил здесь чудо. Старые, засохшие травы, затянутые паутиной и плесенью, были почти начисто смяты и уничтожены; над оголенной, обмытой, молодо чернеющей землей особенно заметно заискрились свежей зеленью оживающие дернины ковыля и типчака, сиреневой ряской заиграла мельчайшая и пахучая цветень богородицыной травы. Серый, войлочный фон целины за одно утро приобрел нежнейший, радующий глаз изумрудный оттенок. Земля, пропитанная влагой и щедро обогретая солнцем, впервые за эту невеселую весну задышала полной грудью. Над целинной далью нескончаемо и волнисто струилось марево. Огромные и расплывчатые силуэты тракторов уплывали по светлой озерной воде миражей в таинственное целинное царство.

— Сказка! — вдруг восторженно сказал Зима.

Не то Зима забылся, очарованный пробудившейся к жизни степью, не то решил, что пора уже всем забыть о стычке в палатке, но только с этой минуты он, хотя его спутники и продолжали молчать, уже не переставал восторгаться красотой степных раздолий. Когда же вышли к большому массиву поднятой целины, он совсем позабыл о всех неприятностях на свете. Лицо его просияло и очень подобрело. Он окинул быстрым лучистым взглядом зыбкий, густой, маслянистый разлив пахоты, от которой шел парок, зачем-то вдруг сорвал с головы старую фронтовую фуражку, точно собирался помолиться пахоте, и прошептал изумленно:

— Ах, какая же это красота! Какая красота! У Куприяна Захаровича вид поднятой целины,

вероятно, вызвал противоречивые чувства. Вна-чале на какое-то время и он оживился и подобрел, но внезапно от какой-то тайной мысли его лицо опять нехорошо дрогнуло, будто он вдруг увидел что-то над темным гребнистым разливом пахоты. Он и на этот раз, кажется, хотел промолчать, но, судя по всему, догадался, что его молчание обидит Зиму, и сдержанно отозвался: — Да, земля как масло…

— Я знаю, что ты раньше не мог сюда приехать, — сказал Зима. — А скажи честно: сердце-то небось с трудом терпело?

— Мое сердце все терпит, — ответил Куприян Захарович.

Зима осторожно покосился на Северьянова, промолчал и, надев фуражку, с минуту оглядывал степь, ладонью защищая глаза от ослепительного солнца. Что-то высмотрев своим зорким взглядом в текучем степном мареве, он сказал:

— Кругом идет дело!

— Пахать теперь хорошо, — отозвался Се-верьянов.

— Что же будет, когда зачернеет вся целина, до самого горизонта? — спросил Зима и поспешил ответить сам себе, словно боясь, что спутники ответят не так, как надо: — Черное море! На линкоре крой!

— Это верно…

— А что будет, когда взойдет пшеница? — размечтался Зима. — Море станет зеленым, изумрудным и совсем бескрайным. Стой вот здесь, на берегу, и песни пой!

— Еще бы…

— А что будет, когда море станет золотым? — почти закричал Зима. — Слышите? Что будет, когда отсюда и до горизонта зашумят золотые волны пшеницы?

— Вот тогда-то мы действительно запоем! — неожиданно мрачно ответил Куприян Захарович. — До тошноты!

Чудесное видение мгновенно померкло перед сияющим взором Зимы. Он сказал сухо:

— Не вздыхать, Захарович, раньше времени!

— Вздыхается..

— Уберем! Не вздыхать! — продолжал Зима. — Нынче мы получим много комбайнов, подойдут автоколонны, приедут сотни людей… Государство все даст! Все пришлет! Хлеб уберем до одного колоса! А урожай-то нынче, слушай, какой будет! Да здесь вы насыплете горы зерна!

— А-а, что нам-то от этих гор! — неожиданно высоким голосом с горечью воскликнул Куприян Захарович. — Как жили, так нам и жить…

Смуглое лицо Зимы побурело от прилива крови.