Чтение онлайн

Вот когда я вновь вспомнил слова монаха с длинными желтыми волосами, с которым я познакомился в Кеми, на подворье Соловецкого монастыря, по дороге на Соловки, о том, что «монахи наблюдают за своим мозгом».

Начался дождь, мы поехали к источнику Серафима в лесу, недалеко от места, где располагался скит Серафима, в котором он жил долгие годы отшельником. У источника огромное число паломников. Много красивых молодых женщин и вполне боеспособных мужчин во имя веры в чудо окунаются с головой в святую воду, которой наполнена лесная чаша.

Как рельефно прорисовывается молодая женская грудь под намокшей и, ставшей прозрачной, рубашкой. А также прелестные ягодицы и другие нежные округлости задницы и ног. Но нет грязного желания дотронуться, раздеть, обладать, схватить. Лишь легкое и не слишком настойчивое желание восхищаться красотой женского прекрасного тела. Нет ощущения обнаженного тела, хотя по кустам белели и кидались в глаза трепетные женские тела, а из воды выходили почти обнаженные женщины.

Подобное же, видимо, испытывали и десятки мужчин, пьющих и слегка матерящихся в светской жизни, а сейчас сгрудившихся вокруг лесной чаши со святой водой.

Здесь святое место. Здесь души спасают. Наверное, такое же трепетное отношение к прекрасному женскому телу появляется у умного священника во время крещения, когда женщину приходится раздевать. И радуется божественной красоте человека, замешанной на божественных дрожжах.

Сверху на купающихся падал отвесно дождь. И небесная вода становилась святой, падая в воду источника. Дождь не сильно, но настойчиво кидался в святую воду источника, как и люди вслед за чудом, в поисках чуда, обретая чудо, соединяя небо и землю.

Люди бросаются в воду без истерик, без скепсиса. Происходящее – уже часть их жизни. Вне этой части – жизни человеческой для них уже нет. Так формируется новая человеческая общность. И дети мои окунулись, и я, и Андрей с Ниной. Нет холода, есть лишь жар от купания.

Над святой чашей источника стоит маленькая часовенка с лампадками, воссоздающая келью Серафима.

Затем мы вернулись в монастырь. И вот тут я сильно заболел. У меня начались жесточайшие желудочные боли. Может быть, язва, или гастрит. Что называется, желудочные колики. Я с трудом стоял у мощей. Я молился о своем выздоровлении.

Ничего не помогало. Мне было невыносимо плохо. Я вышел, прогулялся. Вернулся. Плюнул на свое состояние, поскольку приехал сюда не только ради себя, а молиться за воинов русских.

И я начал молиться за воинов, которые отстаивают честь и достоинство России в Дагестане от нечисти. Помолился, корчась от боли. И затем вновь я просил Господа и батюшку помочь мне, дать мне здоровья.

Тяжелый год. Я постоянно болею. Никак не могу выйти из физического ступора. С начала года продолжается физическое недомогание.

Тут только я понял, что желудочная моя боль – это не болезнь. Это боязнь – истовая, неожиданная, сволочная, это – страх за себя, перед испытаниями. Этот страх – это удар в самое слабое место.

И боль стала утихать. Утихать после осознания собственной слабости.

Мы остались ночевать. Ночевали в частном доме, хозяева которого всей семьей приехали в Дивеево семь лет назад из Симферополя, из Крыма. А уехали потому, что русских из Крыма стали выживать татары, которые вернулись в Крым. Там в Крыму все свое продали, здесь купили полдома, из четырех комнат, с водой, газом, канализацией и маленьким садиком. В саду они вырастили за семь лет «маленький Крым». Привезли крымский виноград, крымские помидоры.

Таких приезжих из бывших советских республик в Дивеево уже много, может быть половина, они все сюда приехали из-за святости этого места.

Их согнала с места не нужда, а любовь к России, которую они потеряли, любовь к святым местам России.

«Приехали потому, что святее места нет. Святое место. Только потому и приехали в Дивеево. А куда еще ехать?».

Все комнаты в доме в иконах. Иконы повсюду. В большой комнате, где они спят, почти от пола до потолка.

«Вы к батюшке приехали?»

Только и спросил нас хозяин, когда мы договаривались о ночлеге.

Я не сразу понял, о ком он.

Для живущих в Дивеево, рядом с монастырем, Серафим – жив. Не просто жив, а среди них, с ними. Потому для них Серафим – «батюшка».

Для живущих в Дивеево Серафим жив, потому он – «батюшка», с маленькой буквы, как в обращении к живому священнику.

Дом, в котором мы спали, приютил еще и монаха, брата хозяйки. Его благословил настоятель Саранского монастыря на жизнь в миру. У него жена осталась в миру и дети, которые к нему порой приезжают. Но его благословил владыко на жизнь в Дивеево, не с семьей. Он ходит на службу, молится. Он беззубый и смиренный.

Перед сном подумалось о том, что «у монахов может быть смущение в виде гордыни – мысли о своей большей близости к Богу, и потому более сильной молитвенности, чем у мирян».

В доме очень хорошо спалось. Сегодня утром я встал совершенно отдохнувшим, с ясной головой. Хотя слегка проспал. Служба началась в 5.30, я лишь проснулся в 6 утра. Разбудил Аню и Асю, мы быстро умылись и отправились.

Троицкий храм битком. Пять священников исповедывали людей. Мы встали в одну очередь, потом следующую. Но я решил не исповедываться. Отошли к раке с мощами Серафима.

Я приложился к стеклу над черепом/главой. И на мгновение потерял сознание. Такой силы сила, восставшая от батюшки Серафима к Богу. Сила, возвеличенная и обретенная старцем Серафимом при жизни, и возвышающаяся в своей силе молитвами живых людей, припадающих к мощам. Канал был прорублен Серафимом для людей еще при его жизни. Напрямую дорога к Богу.

Из храма не хочется уходить. Я только по прошествии двух дней понял причину.

Защита! Абсолютная защищенность. В Троицком соборе, рядом с батюшкой чувствуешь себя защищенным. Потому что у мощей пролегает осевая линия Серафимовой небесной дороги.