Осада Азова
Шрифт:
Затянули:
Ну, и глупые князья-бояры,Глупые, неразумные!Ну, когда-то сроду красно солнышкоНу, когда детей родит?Ну, когда б видать, батюшка светел месяц,Ну, когда детей кормил?Ну, когда-то сроду часты звездушкиОни детей нянчили?Породила меня, добра молодца,Родимая матушка,Вскормил, вспоил добра молодцаМой родимый батюшка!И понеслась звонкая казачья песня далеко за Дон, в степи просторные, раздольные, ковыльные, А ей, песне той, будто в ответ, со сторожевых казачьих постов, с курганов понеслась навстречу другая песня:
Как и жил-то был Микита, небогатый человек,Небогатый он жил, не убогий слыл…Вот он грамоту учил, сам на улицу ходил,Сам на улицу ходил да все шуточки шутил,Да все шуточки шутил, все не маленькие:Кого за руку возьмет – руку прочь оторвет,Кого в голову ударит – голова с плеч отлетает…А казачата свое, звонко, голосисто тоже знай выводят:
…Он разбил-то, разбил стену каменную,Он убил-то, убил змея лютого…По-иному в родных краях звучит, летит песня донская, за душу берет. И ввысь она быстрой стрелой, легкой птицей поднимается, по степям, пригладив белый пух ковыля, мягко стелется, по реке плывет пышной белой лебедью.
Песни донские широкие и привольные, как степи, глубокие, как моря синие, спокойные и бурливые, просторные и безбрежные, как далекие океаны, безграничные, как само голубое небо, под которым уже не раз саблями и кровью писалась живая история Дона.
Песни над Азовом перекатывались, что говорливые волны на море, от одного края к другому.
Спорится под песню работа. Ульяна Гнатьевна сама ворочает руками тяжелые камни, сама трамбует их бревном, бьет что молотом пудовым. Ахнет Ульяна с силой по камню – искры сыплются. Ударит в другой раз – брызги глины жидкой летят в стороны. Не умаялась баба, только в раж вошла: разрумянилась, раскраснелась, грудь высокая поднялась и легко под мокрой рубахой колышется…
Тут и Клавдия Шалфиркина, и Хивря Бражкина, и кроткая и тихая турчанка, женка храброго есаула Ивана Зыбина Манька, и Лукерья, Дарья, Марья, Лушенька, да молодая Дарьюшка, Серафимка, Одарка, Маланька, сварливая Опанасова жинка Пелагея да певунья донская свет Аленушка, да скромная Домнушка, да горделивая Ганнушка, да любезная всем бабам на Дону Мишкина жена – Варварушка…
…Ой, да на устье было Дона тихого,Да по край было моря синего,Да построилася там башенка,Да и башенка все высокая.Да на этой было башенке,Да на самой было на маковке,Да стоял, стоял часовой казак,Да стоял казак, приумаялся,Со часов долго не сменяючись…А с другой стены еще громче неслось:
…Не с ружеюшки турки вдарили,А со пушечки долгомерной.Услыхал казак, бежит наскороС караулушка со казацкого;Он бежит спотыкается,Говорит речь, сам задыхается…– Здоровеньки бувайте, бабоньки! – громко крикнул валуйский богатырь Томила Бобырев, снимая царскую кунью шапку.
Сенька Крапивный да Ивашка Дубов тоже сняли свои шапки, низко поклонились.
– Помогай вам бог! – поклонился и царский гонец Томила Бобырев.
– Что бог, ты бы сам нам помог! – отвечали румяные бабы. – Гляди, какой детина вымахал! Тебе и одному-то тут делать нечего. Где ты только уродился?
– Царю сказывал и вам скажу: родился я на Валуйках, вырос там же, женат еще не был…
– Оно и видно, – оскалив белые зубы, задорно рассмеялась Хивря Бражкина. – И царю о том сказывал? Нашел чем хвастать!
Все больше любопытных появлялось на верху длинной и высокой стены.
– Бабоньки! – громко всплеснув руками, заголосила одна, увидав Томилу Бобырева. – Глазища-то! А ручища! А ножища! Илья Муромец! На каменную стену крепости как сядет такая детинка, то ножки его в Дон-речку упрутся…
Бабы звонко расхохотались.
Приезжие казаки смутились, а острым на язык бабам было все нипочем. Бросив работу, забыв песни, которые только что пели, они вовсю чесали языки, разглядывали Томилу Бобырева и его товарищей.
Томила рассердился, закричал:
– Диковинка? Чегой-то глаза таращите! Нешто я у вас впервой на Дону? Четырежды был!..
– Хвалилася овца, будто у нее хвост от жеребца, да кто ей поверит? – тонким голосом сказала Хивря Бражкина и лукаво подмигнула Томиле.
– Ты не подмигивай, а то как бы Серапион, черный попик, на тебя не осерчал. Он мужик крутой, я его знаю.
– Знаешь, да не знаешь, – сказала Хивря, сердито дернув острыми плечами. – Знаешь пол, да не знаешь маковкин дол! Видно, над тобой господь бог только вчера смиловался, да и то как над тем раком: дав ему очи, только не в том месте, где надобно!
Бабы замахали руками, задорно расхохотались.
– Не жонатый! – еле выговаривая от смеха слова, проговорила сухая высокая баба.
– Да не успел. Вот справлю службу царскую, тогда и о женитьбе думать буду…
– А где невесту выбрал себе? – спросила другая.
– Где ж – на Валуйках, там, где живу. Приеду вот с Дона и оженюсь.
– А ты, детина, не торопись-ка домой. У нас женись, поедешь жонатый. Мы холостым тебя не отпустим. Такому добру не можно на Валуйках пропадать…
– Мы и на Валуйках не скудно живем, девок нам занимать не надобно. Свои хороши, своих хватает. В любую хату зайдешь – невесту найдешь!
Тут на стену вышли еще две красавицы-хохотушки, Дарьюшка да Лушенька.
– Ну, братцы, – увидав их, сказал Томила Бобырев и уронил на землю царскую шапку, – таких я еще не видывал. Господи! Ну и девки на Дону!
И в самом деле, хотя Лушенька и Дашенька в липкой тине перепачкались, подолы на платьях известью поизмазали, хороши были обе несказанно.
– А ты бы, детина, сказал нам, по какому делу на Дон пожаловал? С добрыми ли вестями? Ежели с добрыми – хорошо примем, накормим, напоим, невесту под стать всем войском подберем… – сказала одна баба.