Чтение онлайн

Но все эти современные герои старых легенд — реальные люди из плоти и крови, и так они себя и ведут в конечном счете, сквозь все свои фантастические выходки и мечтанья. Именно таков Персей, реальный юноша, описанный с портретной яркостью и поступающий даже чересчур практично и порой жестко. Однако и в самой этой практичности скрыта его «родословная легенд», характерная для всех «строителей» города, воздвигающих его стены, здания и сооружения силою своей мечты. Почему Персей, решив стать врачом, покидает любимый город, становится первым из сословия «беглецов», «изменников»? Ведь он покидает город как раз в ту минуту, когда жизнь там становится до предела цивилизованной и, кажется — если смотреть с реалистических позиций, — как раз здесь легче устроить свою жизнь. Но в том-то и дело, что герои романа не «устраивают» ни свою жизнь, ни чужую. Они как бы творят жизнь, она для них — искусство и легенда. И когда их город перестает быть легендой и превращается в нечто сугубо реальное, исторически обоснованное — и потому лишенное поэзии, глубокой, извечной, растворенной в мечтах и сновидениях, тех созидательных, идущих от неведомого, уснувшего где-то на ранней заре человечества и, еще раньше, вселенной, мечтах и сновидениях, на каких строится их биография, — связь их с городом обрывается. Особенность образа Лукресии как раз в том и состоит, что она — это что-то наивное, простонародное в мыслях, в беспомощности поступков, в вульгарности выражений, это естественный человек с естественными стремлениями, который является элементом фундамента города и фундамента вселенной благодаря вселенской своей чистоте. В этом сила образа, такого отвлеченного и, вместе, такого реалистического.

В самом запутанном мифе, в самой дикой легенде, созданной на заре человеческого гения, заложен заряд жизни, ее сила. Затем-то и нужны автору все эти смутные отголоски мифологии, какие мы встречаем в книге. Необычность употребления мифологических понятий на ее страницах лучше и глубже всего раскрывается на примере образа Персея. Вкус к античным именам, так часто даваемым людям в Бразилии, естественно, не мог пройти незамеченным для бразильского искусства. Одним из примеров тому может служить замечательный фильм, снятый в 1959 году в Бразилии французским режиссером Марселем Камю по сценарию бразильского писателя Винисиуса де Мораэса, «Черный Орфей» («Орфей Карнавала»), где миф об Орфее перенесен в наше время и развертывается на фоне реальной жизни современного города и населяющих его простых людей, с глубоким проникновением в духовный и, если можно так выразиться, социальный смысл мифа, и даже с верностью отдельным его перипетиям. В фильме Камю тоже есть переосмысление мифа, но это, если позволено так определить, переосмысление прямое, вытекающее из переноса действия из неведомых времен в знакомое настоящее, из легенды в реальную повседневность. Так, когда Эвридику преследует на карнавале ряженый в маске скелета, — это все-таки по мифу: ее преследует смерть. Когда Орфей ищет Эвридику в огромном, многоэтажном здании, превращенном в морг для жертв карнавала, то это все-таки по мифу: он ищет ее в смерти. Сцена гибели Орфея от рук разъяренных женщин — это все-таки по мифу, только превращено, как и ранее упомянутые сюжетные мотивы, в символ, свойственный символике современности.

Кларисе Лиспектор избирает иной путь. Она дает как бы срезы мифов, отдельные их штрихи, которые можно понять и как действительные черты человеческих характеров и судеб, и как нечто чисто психологическое, отвлеченное. В этом смысле можно даже сказать, что она следует в какой-то мере по пути развития гамих античных мифов, тоже, как утверждают некоторые книги по мифологии, ведущему от переносного смысла к буквальному, как в случае совзглядом Горгоны, который вначале внушал лишь безграничный ужас, леденящий члены, а на пути мифа превратился в силу, фактически обращающую в камень все живое. Так и в бесчисленных бразильских мифах и легендах герои их, проходя по многим тропам воображения народа и обретая многие, одна причудливей другой, получеловеческие формы, под конец «обосновываются», из большинства своих версий, в какой-нибудь одной — наиболее страшной, наиболее выразительной, наиболее духовно насыщенной — по-разному, но всегда «наиболее»…

Народная традиция всегда нетороплива, основана на раздумье и требует раздумья — потому-то у легенд всех народов земного шара так много вариантов и версий. Но в глубине каждой их версии, каждого их мотива лежит какой-то вековой народный опыт, что-то зримое, запоминающееся, нерушимо устанавливающееся в восприятии человека любой земли и любого времени. В романе Кларисе Лиспектор есть очень яркий пример такого восприятия. Придуманным и хитроумным кажется на первый взгляд пространный, неспешно изложенный эпизод, когда Лукресия, одна в своей комнате, пытается придать своему телу (чтоб привести его в соответствие со своим духом) причудливую форму, вытянув одну ногу и одну руку, поворачиваясь к пространству комнаты одной половиной лица, вся как бы удлиняясь в одну линию, превращаясь в один только профиль человека. Но в самой заветной глуби этого эпизода, сквозь все его модернистское воплощение, лежит знаменитая легенда Бразилии о «великом лешем», то грозном, то милостивом лесном духе по имени Каипора, герое сонма сказаний, из каких может составиться целый пространный эпос, повелителе непроходимых лесных чащоб, которого изображают в самых разных обличьях и который пробирается в самые разные творения бразильской литературы. В главном своем воплощении этот сказочный герой предстает странной фигурой в профиль, с одной рукой, с одной ногой, с грозным и умным выражением на единственной половине лица… Но ведь Лукресия, которая существует во внешней неподвижности мечтанья и размышления, должна неминуемо быть погруженной в вековую традицию, так что упомянутый эпизод перестает казаться таким уж надуманным и обретает свою исконную логику.

Ту самую, по какой Лукресия, подобно Персею, бежит из любимого города (хоть, в отличие от своего друга, с мучениями и возвращениями) как раз тогда, когда по логике практической жизни только и начинается в нем эта самая жизнь… Но ведь они оба бегут уже не из того города, который знали и любили. Ведь тот город — это люди, живущие в нем, и вся история его — это история этих людей, таких фантастических и таких реальных, таких отвлеченных и таких зримых, этих его первоначальных камней, стропил и строительных лесов, какие они, люди, в сущности и представляли, оставаясь самими собою, пока оставался самим собою их город. Они знали твердо, что нужно их городу, — их осада. Осада их духа, желающего сделать город простым и пригодным для простой жизни, где есть все то, что нужно простым людям, — все обиходные, каждодневные, потертые употреблением и пользой для человека, простые вещи, на фоне которых родится и любовь, и верность, и сон и явь. Потому-то, когда Лукресия спустилась за чем-то в погреб своего дома и увидела там забытые, обыденные вещи, принадлежащие или принадлежавшие некогда кому-то, она подумала, что это — прекрасный материал для строительства города. Ибо каждодневное — это чудо, нужно только суметь или постараться суметь его раскрыть — в этом и состоит жизнь. И отсюда — статика рассказа, характерная для Кларисе Лиспектор и так резко ломающая, вместе с настойчиво насаждаемой заторможенностью, стилистического и языкового пути развития фразы, как в прямой, так и в косвенной речи, все основные традиции бразильской прозы, как старой, так и новой, несмотря на верное и почтительное ученичество у лучших ее представителей.

Однако не всем из действующих лиц романа близок и нужен именно такой город — прекрасный своей незавершенностью, смутным чувством опасности, еще непокоренными пространствами, еще неясно чем грозящим будущим. Двое из них, играющие в повествовании большую и важную роль, как раз не приемлют такой вот город и без труда и раздумий, с удовлетворением, даже с радостью, встречают реальность нового, уже не растущего, а выросшего города, и с этим именно «возрастанием» связывают все свои мысли о жизненном равновесии, о благополучии, о карьере. Первый из них — муж Лукресии, Матеус, единственный персонаж, написанный, даже выписанный приемами и интонациями четкими, прозаически точными, без поэтизации, без глубинной и доверительной психологичности. Лукресия честно старается проникнуться ето интересами и образом мысли — и это ей так и не удается. Но ведь он — чужеземец, с самого начала чужеземец, подобно первому приятелю Лукресии, блестящему лейтенанту Фелипе, которым она так недолго восхищается и с которым обходится так резко. Матеус остался бы чужеземцем, проживи он в этом городе (сначала старом, а потом, по возвращении, новом) хоть две жизни. Но он не прожил и одной, и сама картина его смерти, написанная как бы в нереальном плане, со стертым восприятием событий, еще раз доказывает силу мечты, созидательность мысли и чувства — и превосходство этой исконной стихии духа человеческого над самыми практичными и с практической точки зрения оправданными поступками и путями.

Другой — это доктор Лукас — неистовая, невозможная, тайная — да нет же, явная! — любовь Лукресии. Пространно и обстоятельно излагает этот такой «правильный» человек (и верен жене, ушедшей навсегда в приют для умалишенных, и целиком отдает себя любимой работе…) перед дикаркой с распахнутой душой, перед странной, уродливой, не признающей приличий (уж не сумасшедшая ли?..) провинциальной девушкой — с глупыми слезами, бессвязными, путаными речами, простонародными, вульгарными словами и жестами — свою, такую положительную, такую продуманную), такую обоснованную и… такую холодную философию жизни. Но и его философия, и он сам трагически терпят крах перед неудержной жизненной силой слабенькой, жалкой Лукресии, и это она побеждает в страшном их поединке, хоть и вырывает с корнем единственную свою, всепоглощающую любовь. Это она остается цельной, еще способной перевернуть все на свете по-новому, это она остается с будущим, какого навсегда лишен теперь опустошенный после внешне случайного, незначительного на его пути эпизода их встречи «правильный» человек доктор Лукас (Лукас и Лукресия — в схожести имен тоже скрыт глубокий психологический изыск).

Так в жизненных коллизиях побеждает человек из легенды, всесильный человек из всесильной легенды, из смешанных отрывков многих неведомых легенд — Лукресия Невес. Через спутанную, напряженную и незаметную «работу» взгляда, духа, сна и сновиденья попробуем рассмотреть в этом образе — чья линия в сюжете, психологическом пласте и образном строе романа решена такими необычными, модернистскими и вместе традиционными средствами, с утонченностью, свойственной классическому, португальского образца, художественному письму, с простотой, свойственной народному творчеству мышлению, — примеры вдохновения истинно бразильского, скрытой нитью проходящего сквозь все творчество Кла-рисе Лиспектор и роднящего ее с лучшими мастерами бразильской прозы нашего века, такими, как Гимараэс Роса, Эрико Вериссимо, Жоржи Амаду… Однако творческую манеру Клари-се Лиспектор трудно сравнивать с творческой манерой других писателей — бразильских или иных стран света, — потому что это будет как-то абстрактно, умозрительно. Можно сказать, что в ней есть и описательная сила Жоржи Амаду (вспомним его несравненные описания бразильского пейзажа, как городского, так и ча-щобного), но в ней есть и строгая поэзия контрастов в ключе Гюго… Уж если углубляться в ее художественное мышление, то, верно, мы найдем больше аналогий с поэтами, потому что это — мышление поэзии, с его смещением времен, перемежками мотивов, резкими рывками фантазии. Но все это есть и всего этого нет, ибо все это присутствует как подпочва — даже не стиля, а культуры мысли. Верность лучшим талантам искусства в творчестве Кларисе Лиспектор состоит как раз в непохожести ни на кого и ни на что, в твердой неповторимости избранного ею пути.

Потребовались бы многие и многие страницы, чтоб проследить в подробностях этот путь, потребовалось бы назвать многое, и многие блистательные имена в искусстве и литературе разных стран, чтоб показать огни, этот путь освещавшие, — путь долгий, несмотря на короткий жизненный путь самого автора удивительных книг, переведенных на многие языки мира. В этом кратком очерке не ставилась такая всеобъемлющая задача. Нам хотелось лишь как-то показать тот главный жизненный корень, на каком взросло это страстное, подвижническое вдохновение.

И еще хотелось, чтоб вы прониклись человеколюбием автора, немного печальным, но непоколебимым, его умением искать и находить человеческое в человеке, его уменьем любить все живое и делать живым все неживое и необходимое человеку. Уменьем проникать в души людей и в души вещей — не в мистической, а в психологически возвышенной форме этого процесса. Чтоб вы, вместе с автором, полюбили его героев, таких нереальных и таких «видимых», как сказала бы Лукресия. Тех, кто сквозь внешнюю неподвижность, статичность своих, бедных событиями судеб ведет трудную, упорную и постоянную «работу души» на каждой странице этой книги. Тех, кто ценой фантастических усилий духа строит и разрушает одновременно свой неповторимый город. Тех, кто осаждает его стены, чтоб воздвигнуть вновь, прочней и совершенней.