Шрифт:
Предисловие к первому изданию
Предисловие пишут после того, как готова книга. Книгу пишут после того, как прожита часть отпущенного на земле срока. У писателя появляется потребность осмыслить прошедшее и поделиться с читателями, коими подразумевает он всех людей земли.
Это не моя выдумка — это правило.
«Жить было одиноко и весело от разнообразия получаемых ударов, неожиданных сложностей и непреодолимости пространства по прямой из-за чужой воли. Зигзагами, поворотами и возвращениями так наполнялся каждый пройденный день, что ты даже не замечал своего рабского бесправия, а превращался в борца. Не человека с накачанными мускулами и необидного отношения к боли, а зомбированного на непрерывное преодоление приспособленца, — горько и стыдно. И тогда и сейчас. Правда вообще малосъедобна, от неё всегда нехорошее самочувствие. Но не составляй она малую часть атмосферы — задохнёшься. Жить же только одной правдой, как дышать чистым кислородом, — смертельно опасно. Всё окисляется в их среде, выгорает, умирает.
Природа нашла единственное возможное соотношение составляющих воздуха для всего живого. Человек, единственное разумное на планете существо, никак не может определить количество правды в жизни, пригодное для существования… больше того… за тысячи лет он не продвинулся в этих поисках ни на чуть вперёд, а может быть, даже движется уже назад… пока это трудно определить.»..
Эти слова в кавычках, потому что принадлежат главному герою повествования Давиду Самарскому. Я взял их из текста…
Действительно, дни налипают на нас чешуёй тусклой и непреодолимой. Сквозь этот панцирь всё труднее с годами проникать боли и радости, но в каждом навсегда незаместимо, как запах, остаётся ощущение времени.
Не из-за этого ли наша жизнь на людях мало похожа на внутреннюю, скрытую от посторонних глаз, определяющую не только наши надежды и сожаления, но порой необъяснимые для окружающих высказывания, решения, поступки. Право, они несовместимы, эти две жизни… наивные попытки соединить их кончаются крахом, что легко вывести не только на примере своих знакомых, но по прочтении жизни знаменитых, великих людей через много десятилетий после их перехода в департамент истории, когда становятся доступными их биографии, дневники, письма, труды…
Время — волшебно соединяет несовместимое — отодвигает фигуры от нас и приближает к нам их личности, проясняя в назидание и для подражания… Они наши звёзды в пути… может быть, мы плохо умеем читать ориентиры, или расплывчатость цели вредит нашему успеху?
Никто не знает ответа… а будь он прост и доступен, не остановится ли сама жизнь?!.
Читатель, пожалуйста, не ищите совпадений. Лишь некоторые фигуры в повествовании названы своими именами. Это люди, которым я безмерно благодарен. Судьба подарила мне знакомство и дружбу с ними.
Заранее хочу сказать спасибо всем, кто открыл эту книгу. Земля становится всё меньше, книг всё больше, выбор всё труднее.
Вы можете не согласиться с героями романа… всем свойственно ошибаться… но никто не сумеет уличить во лжи и упрекнуть их автора.
Воскресенье, 28 сентября 2003 г.
Нью Джерси
Михаил Садовский
Ощущение времени
Роман
Создание образов остаётся исключительным правом бога-творца. Людям он разрешил давать этим образам имена, но стремление творить их самому — гордыня и кощунство.
«Встретили меня стражи, обходящие город: „не видали ли вы того, которого любит душа моя?“»
«Да, это и есть мой народ, подумал я. Если Мессия придёт, то именно к ним — других ведь нет».
Что за судьба у моего народа! Никакому другому не пришлось за свою историю столько двигаться по миру! То Яхве велит праотцу Аврааму идти жить в землю Ханаанскую, то Моисей уводит его из плена египетского, то он кочует не по своей воле по дикой Европе, оседая частями, то его изгоняют из неё и грозят полным уничтожением. Он обретает, наконец, свой дом, утраченный тысячелетия назад и, кажется, должен обрести мир и покой в окружении своих сводных братьев, ведь у них один отец — Авраам! А его опять хотят уничтожить и опять гонят вон — почему, куда? И как объяснить это?
Что несёт с собой мой народ? Книгу. Великую Книгу, которую получил после того, как от неё отказались… кто? Те, кому её нести не по силам? Те, кто испугался, что слишком много надо отдать взамен за обладание ею… а мы не испугались ни сотен заповедей, ею предписанных, ни жертв и кар за нарушение их… может быть, мы сами навлекли на себя беды нашей истории отступничеством, непротивлением угнетению и ассимиляции? Почему мы веками работали на благо тех, кто стоял над нами, забывая о своём национальном «Я», о своём предназначении на земле? И как нам удалось всё же остаться евреями, и почему мы знаем, что евреи? Мы, воспитанные в оголтелом атеизме, страхе, презрении, преследовании, не имея возможности постигнуть суть и причины давления на нас, чтобы хотя бы избежать его, если не исправить мир?
У этих вопросов есть ответы? Есть? Доступные каждому? Без образовательных цензов, долгих дискуссий и назиданий толкователей нашей Книги? Есть ответы не на диспуте учёных, но понятные простому человеку, мечтающему о том лишь, чтобы следующее поколение прожило свой земной век без войны и гонений?!
Книга писателя — не учебник, не пособие, не собрание ценных советов… книга писателя — всегда дневник, и не событий мира, а его собственных размышлений в прошедшем дне и в будущем… и пусть он болеет за судьбы людей, но пишет о тех, кто ему роднее и ближе.
Мы уходим в дорогу, у которой нет конца, по Млечному Пути одиночества и тревоги. Нам суждено спотыкаться о грани сверкающего и пустого, ибо в природе человеческой заложено Всевышним стремление вперёд через преодоление и забвение в неизведанное.
Сказано в Книге Экклесиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме:
«Что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».
Так куда же ты вечно, народ мой?..
I
Память — зеркало на подставке с осью посередине. Можно перевернуть и увидеть обратную сторону себя в увеличенном, приближенном виде. Морщины становятся большими, настолько, что в них легко протиснуться взглядом и обнаружить себя совсем молодого, даже маленького, с круглым, не соответствующим худющему телу и тяжким временам лицом и недетским взглядом. Там начинаются разные нити, протянутые через всю жизнь и скоро оборванные ею… там начало всего. Если хочешь разобраться в чём-то сегодня, вернись туда и вглядись внимательно… может быть, там разгадка?
И ещё, эта выработанная, а теперь необходимая привычка смотреть на себя в зеркало при каждой неудаче и говорить в лицо самому себе: «Ты сам во всём виноват. Ты-и никто другой. Надо только понять, где ты ошибся…»
Именно в таком состоянии его мысли прервал голос, раздавшийся сзади, и тяжёлая рука легла ему на плечо.
— Слышь, старик, постой! — Сашка Зверской возник рядом в той же венецианской раме — На тебе лица нет! Ты что, у Лерки был? Понял… я в курсе… — Он не дожидался ответа… — Знаешь что, — налёг он мягким животом и припёр товарища к барьеру на квадратной площадке между поворачивавшей под углом девяносто градусов лестнице. — Тебе надо пойти врезать сейчас… возьми бабу хорошую за ж… и… её до умопомрачения, — он изучающе смотрел мне прямо в лицо. — Ты меня понял? А на этих наплюй, а то сойдёшь с ума.