Шрифт:
– Мамо, мамо! Глянь, какая кормилка красивая! – смеётся Долянка, и смех её отчего-то больно режет по сердцу. И не ясно отчего – вокруг зноем, птичьими песнями, запахом спелых трав бушует август. И дочка, будто сама маленькая Лель с пшеничными волосиками, – сидит среди колосьев, играет с куклой.
Божена смотрит на дочь, не налюбуется. И сладко на сердце и тягостно. Вдруг вскакивает Доляна, несётся куда-то через поле. А впереди лес чернеет. Велесово царство. С бочагами гиблыми, реками быстрыми, зверями дикими, людьми лихими. Ёкает материнское сердце, подхватывается Божена, бежит следом за дочерью, да только злой ветер в лицо, корни за ноги цепляют, вороны с веток недобро грают.
– Долянааа! Доолюшкааа!
Нет больше дочки. Куда ни глянь – всюду темень лесная, сырость, да холод. Наползает туман, скрывает тропки людские да звериные. Зовёт Божена, выкликает, плачет. Только вороний грай, да шёпот лесной в ответ.
В тёмном бочажке крутятся осенние листья, светлеет кусочек неба чистого. Чудится, смотрят оттуда Долянкины синие глазёнки, смотрят-зовут: «Мамо! Мамо! Холодно мне! Страшно! Мамочка!».
Шаг, ещё шаг. Вода ледяная. Обнимает кольцами змеиными, льнёт к ногам. Волосами Мокоши стелется тина озёрная.
– Держись, держись, Долюшка! Я к тебе, я за тобой.
Ещё миг и руки материнские обнимут, закроют дочь от холода царства Велесова. Последний вздох, и скрывается от взора лес, пропадает край неба – только темнота, холод и покой.
– Дура, девка! Не гневи богов! – голос старушечий, надтреснутый. Глаза слепые, дымкой подёрнуты. Узловатые, покрытые пятнами руки держат крепко, не дают к Доляне пойти. – То русальи мороки. Жить не будешь, под землю сойдёшь, сама навью станешь.
– Донюшка там моя! – хрипит, воет Божена. – Пусти, пусти, старая!
– Не пущу! Не дам душе сгинуть. А коли хочешь дочку обнять, вот.
На сморщенной, что прошлогоднее яблоко, ладони – семечко. Маленькое, чёрное, гладкое.
– Кинь в воду перед осенними Ладой и Лелью. Увидишь, услышишь, обнимешь.
Сонно заворочался рядом Всеслав, и Лада пробудилась от ночного морока. В груди снова горько защемило. Сон будто бы вскрыл подёрнутые корочкой, как старая ранка, воспоминания. Как искали четырёхлетнюю Долянку по деревне, по лесу, как кинули клич в соседние селения. Да только так её и не нашли. Как старшая жена Всеслава, Марфа, отрезала, мол, нечего воду разводить – уж она-то знает, что такое деток терять. Двоих к Велесу проводила. «Новых родишь».
Новых…
Лада глянула за окно в серое предрассветное небо за кружевом берёзы. Где-то заливался щемящей песнью соловей, провожая лето. Пахло тёплым очагом, хлевом из-за стены, и спящим рядом на палати мужем. Марфа уже давно спала одна, войдя в ту бабью пору, когда пора плести кудель, да глядеть за внуками-правнуками.
С той поры, как без могилки схоронили Долянку, ещё троих принесла Божена мужу. Старшой, Володар, вот первую невесту присмотрел. Девушка ладная, тихая. Уж сватов засылали. После осенних праздников сладится у них. Данислав у кузнеца учится, славный будет помощник, сильный. И ещё один мальчик во младенчестве умер, даже имени не получив. Да только и у него могилка была. Знала мать, куда прийти, да попричитать.
Конец ознакомительного фрагмента.